Через час Алёша отвечал на вопросы майора в форме пограничника. Майор готов был поверить всему, что рассказал ему о себе Алёша, но никак не мог получить от него вразумительного ответа, где и когда он перешел линию фронта.
Помог случай. Во время очередного допроса майор по телефону назвал собеседника по отчеству, такому редкому и такому знакомому.
— Ну так что, будешь дальше утверждать, что не знаешь, где ты перешел линию фронта?
— Я действительно не знаю. Всё, что я вам рассказал, — правда. Человек, с которым вы только что говорили по телефону, может меня опознать.
— С кем я говорил по телефону?
— С батальонным комиссаром Мефодием Ниловичем Правдиным.
— Ты его знаешь?
— И он меня знает.
Так Алёша стал артиллеристом.
На долгие месяцы судьба его слилась с судьбой многочисленной армии, истекавшей кровью в борьбе с жестоким врагом на невиданном доселе фронте — от пустынных берегов Ледовитого океана до гор Кавказа. Со времён нашествия Батыя Россия не знала такого всенародного горя и разорения. И если первое нашествие родилось из первобытной жажды грабежа и насилия примитивного кочевника, варвара, то это, нынешнее было порождением борьбы идей, вылупившихся из яиц, снесенных европейской цивилизацией. Тот, кто вторгся в чужой дом, чтобы установить свой порядок, свою власть, свою идеологию, неизбежно трактовался народом как захватчик, враг, а потому и был обречен на поражение рано или поздно. Ощущение нависшей национальной катастрофы проникло в самые отдалённые уголки необъятной России, всколыхнуло и мобилизовало на всенародную борьбу от мала до велика. Народ готов был голодать, работать в поте лица по шестнадцать часов в сутки, студить в грязных окопах свою плоть, отчаянно драться голыми руками против автоматов, бросать своё тело на амбразуры дотов и под гусеницы танков ради изгнания врага со своей земли. И он делал это вопреки всяким расчётам, вопреки логике и здравому смыслу, утверждая незыблимую истину — поднявший меч, от меча и погибнет.
В начале Мая Алеша после долгого путешествия с попутними эшелонами вышел на дебаркадер первой платформы киевского вокзала. Громадное серое здание шуршало горелой жестью и встречало пассажиров мертвыми окнами. Лишенные почти всюду стёкол, многометровые, когда-то зеркальные поверхности громадного в духе конструктивизма сооружения, по мысли автора должного служить гаванью для дальних пассажирских поездов, казались черной раной на теле доисторического мастодонта.
Два десятка солдат и офицеров толпились у окошка военного коменданта. Их вылинявшие гимнастёрки, старые вытертые шинели, ватные телогрейки с мятыми полевыми погонами создавали впечатление серой массы пчёл растревоженного улья, собравшейся у летка.
Бабы, дети, старики и старухи лежали и сидели среди мешков, баулов, чемоданов в углу бывшего зала ожидания этого громадного мертвого здания, дожидаясь попутных эшелонов.
Посреди привокзальной площади зияла громадная дыра, через которую видны были пути, проложенные под площадью для транзитных поездов. Края дыры ощетинились рваной арматурой железобетонного перекрытия, не выдержавшего мощного натиска динамита. Внизу ритмично отстукивали стыки длинные воинские эшелоны.
Большинство тех, кто шел от вокзала в город, направлялись к старому Еврейскому базару, где по слухам, можно было что угодно купить, продать, поесть, выпить и выкупаться по направлению санпропускника в Галицких банях. Направился туда и Алёша. Как только он повернул с парадной Безаковской улицы влево на Жилянскую, перед ним открылась громадная площадь, запруженная народом, деревянными ларями, скамьями и прилавками, на которых шла бойкая торговля. Прямо на мостовой на подстеленной дерюжке были разложены самые немыслимые вещи, казалось никому не нужные, но терпеливо ждущие своего покупателя — шелковые абажуры, подковы, медные оконные запоры и шпингалеты, старые румынские солдатские ботинки, немецкие жандармские бляхи, пятикроновые серебряные монеты с профилем императора Франца-Иосифа, немецкие офицерские подтяжки, духи во флакончике фирмы Коти, нипеля для велосипедов, французские бюстгальтеры 6-го размера, детские пинетки и прочее…
