Гляжу — у танкиста аж шрамы побагровели, но сидит, молчит. Ждёт, пока прокурор кончит. Как только этот Рудый кончил меня обвинять, судейский майор спрашивает у заседателей, есть ли вопросы. — «Есть, — говорит танкист, — Я хочу спросить товарища военного прокурора, на чём основаны обвинения против старшины Шустрина Николая Данилыча помимо рапорта командования спецвойск НКВД и материалов следователя товарища капитана Лопаты? То есть, я хочу спросить, есть ли свидетели всему этому безобразию? Потому как мы выслушали обвинение и речь прокурора, не опросив ни одного свидетеля?» — «Что ж вы, товарищ майор, сомневаетесь в правдивости материалов, представленных командованием спецвойск НКВД? Или может быть в добросовестности нашего лучшего следователя товарища капитана Лопаты? Мне просто странно слышать такие вопросы!» — Попёр на майора Рудый. — «Однако вы не ответили на мой вопрос, — своё гнёт танкист, а у самого рубцы аж посинели, — Из вашего ответа ясно, что суду вы не можете представить свидетелей обвинения. Это первое. Второе. Из обвинения следует, что старшина Шустрин раздавал так называемое украденное довольствие бывшим пленным красноармейцам. Если раздавал, то делал это бескорыстно. Да и что с пленного возьмёшь? Где же тут воровство с целью наживы? Не замечаю. Третье. Вы утверждаете, что старшина Шустрин, раздавая довольствие бывшим военнопленным красноармейцам, тем самым помогал врагам советской власти, которые могли скрываться под личиной военнопленных. Возможно, что среди них и были таковые. Но, возможно, что и нет. Во всяком случае старшина Шустрин не знал о таких личностях, и не выделял никого, так как раздавал довольствие наугад, что он и подтвердил своим ответом на мой вопрос во время слушания дела, о чём есть запись в протоколе. Следовательно, усматривать в действиях старшины Шустрина пособничество врагу, по меньшей мере, подлог!» — «Что-о?! — аж заревел прокурор, — Да вы забываетесь, майор! Как смеете подвергать сомнению самоотверженную работу военно-следственных органов и мешать правосудию жестоко карать врагов и шкурников, пятнающих честь нашей славной победоносной Красной Армии?! Мы не позволим таким, как вы, покрывать этих мерзавцев, набивающих карманы, наживающихся на горе и слезах наших отцов и матерей, на горе тех, кто остался за нашими плечами у развалин городов и деревень нашей родной советской земли! Мы разберёмся ещё и с вами, как вы оказались здесь, в этом зале, что вы делали во время войны, и откуда у вас эти награды!» Тут танкист аж подскочил. Вижу — его трясёт, но спокойно так говорит — «Я всю войну не вылезал из танка. Два раза горел. В июне 41-го и на Курской дуге. И это могут подтвердить мои боевые товарищи. А вот чем занимались вы, товарищ прокурор, интересно было бы послушать! Только судебное заседание не место для такой беседы. Меня же вы не запугаете! Я после этой войны, после всего, что видел — ничего не боюсь! Не рассчитывайте, что своим криком вы сможете убедить меня подписать обвинительный приговор этому человеку! Теперь у меня нет никаких сомнений, что я являюсь свидетелем сведения счетов. Дело от начала и до конца сфабриковано, и я отказываюсь в этом фарсе участвовать! Сегодня же напишу рапорт командующему!» — «Прекратить!» — завизжал прокурор. — «А вы чего смотрите? — набросился он на судейского майора, — Что, онемели?? Немедленно объявите перерыв!!» Судейский встрепенулся и объявил перерыв.
На следующий день уже танкиста не было. Вместо него сидел какой-то пехотный капитан. Но, видимо, подействовало выступление танкиста. Определили мне двадцать пять лет. Потом в лагере скостили до десяти. За хорошее поведение пошло в зачёт, так что в 50-м я принял базу.
А Исак Абрамыча, майора-танкиста, встретил я в базовом лагере в конце 48-го. Иду это я по зоне мимо лазарета в свою контору, а у лазарета стоят сани. В санях лежит человек, в рваный бушлатик закутан. Гляжу, а это он, Исак Абрамыч. Очень плох был. Едва узнал. В то время я уж был расконвоированный. И мог ходить в зоне и за зоной, так как был как бы за главного бухгалтера, в полном доверии у командования. Сводил им сальдо, как надо. Первые места благодаря мне занимали.
Ввечеру забёг я в лазарет к доктору Ивану Акимычу. Тож зэку. «Так, мол, и так, что с этим больным, которого привезли сегодня?» — «Плох, — говорит, — Очень истощён, да видно старые раны открылись. Вряд ли, — говорит, — три дня проживёт» — «Вот что, Иван Акимыч, нужно мне с ним повидаться. И просьба у меня есть — сделай всё, что можно, но вылечи его, помести на хорошую коечку в отдельную палату. Очень это хороший человек!» — «Иди, — говорит, — к нему. Но не надолго. Ему покой нужен».
