Вхожу. Узнал меня сразу. Улыбнулся. «Вот где встретиться довелось, старшина Шустрин. Я рад, что ты жив», — говорит, а сам тяжко так дышит. На щеках румянец, как в горячке. — «Не долго мне осталось. Видишь, как меня поломали эти подонки. Зубов нет. Рёбра поломаны. Почки отбиты. Лёгкие застужены в карцере. Всё хотели, чтобы я признался, что космополит и англо-американский шпион». — «Это как же понимать?» — спрашиваю, а он — «Видишь ли, Шустрин, после того случая с тобой назначили меня в нашу миссию, которая работала на территории английской оккупационной зоны, в Бельгии и Голландии по репатриации советских граждан, оказавшимся по разным причинам за границей. Вот эта моя работа и послужила поводом для дела. Какой-то гад состряпал анонимку, будто бы я встречался с английскими и американскими представителями секретных служб с целью передачи им сведений о Красной Армии. Конечно, по долгу службы я встречался с английскими и американскими офицерами. Наверное, среди них были и работники секретных служб. Вот я и должен был «доказать», что не завербовали они меня. Хотели под вышку подвести. Это всё тот прокурор. Всё случая ждал. И дождался. Видать, захватили власть на местах враги. Я товарищу Сталину написал обо всём. И про тебя тоже. Ответ жду. Жалко не доживу. Попортили тело моё эти садисты. Немец меня так не донимал, как они… Ладно уж. Мне-то не страшно помирать. Время придёт — Сталин во всём разберётся». — Вздохнул и глаза прикрыл. — «А есть ли у вас, Исак Абрамыч, родственники?» — спрашиваю. — «Нет, Шустрин. Все погибли. В 41-м в Симферополе немцы расстреляли… Один я остался…» — «Как один, — говорю, — бросьте вы об этом думать! А я что ж? Всё, что нужно организую. Любые лекарства. Тут прекрасные врачи, каких и не всюду-то на воле отыщешь! Выздоравливайте. Я вас возьму к себе. Будете, как у Христа за пазухой. Сколь они вам определили?» — «Десять. Спасибо тебе, Шустрин, — говорит, — Знал я, что ты — честный человек!» — А я — «Так как же мне вас не уважать, когда вы тогда, в 45-м, как настоящий защитник меня защищали, а не как заседатель судили! Можно сказать, жизнь мне спасли!» — А он, — «Так ведь я, Шустрин, года-то не доучился в университете на адвоката. Война началась. Я в первый же день добровольцем ушел». И замолк. Плохо ему стало. Я мигом за Иван Акимычем. Укол ему сделал. Выпроводил меня и обещал сделать всё, что возможно.
Через три дня Исак Абрамыч умер. Царствие ему небесное.
— Что говоришь, Никола, вить не православный же он, энтот майор! — заметил дед Кондрат.
— Ничего, дедушка, Господь, ежели есть, то разберётся. Он больше христианин, чем те, кто его уродовал. Ведь из-за меня-то у него так вышло.
— Не, Никола. Знать, суждено ему было заступиться за тебя. И вправду, по-христиански, по правде он поступил. Не за тебя, так за кого другого бы заступился. Така у ево планида. Мученик, как и Христос. Вить одного племени-народу они-то! Ох-хо-хо… Жисть-то какая. Можно сказать, брат твой во Христе — мучитель первый и вражина, инородец — первый твой заступник и ходатай. Видать, все мы под одним Господом ходим, да только не разумеем того, чем и пользуются своекорыстные подлые людишки.
Сижу, вот, со старухой, гляжу вокруг, думаю. Как же всё складно построено-то в мире! И рыбы, и птицы, и всяк зверь. И все довольны. Только человеку неймётся. Всё-то он хочет постичь, всё переделать. Ничем недовольный он. Видать, создал его таким Господь и в том суть и промысел Господень. Должно, нужны Господу и лиходеи и праведники. Што было б, ежели б все были добрыми? Скукота. Сон. Усе всем были б доволтьны. Никто не строил бы параходов, ни паровозов. Не было б у тя мотора на лодке. Потому как весло есть — и рад. Не холодно — и доволен. Сыт, пьян — чего тебе ещё нужно? Не-е! Ты быстрей бегай, придумывай, штоб у тя дом был лучше, шуба богаче, ружьё справней. Хочешь ты, штоб сосед тя, ежели не уважал, то боялся бы. На то и щука в море, штоб карась не дремал!
— Ну, дед, ты прямо философ! — заметил Анисин. — Однако, не бросить ли нам сетку, Николай? А то сидим, трепемся, а осетры над нами смеются на весь Амур.
— Не суетись, милок. Как раз, вот, время щас будет. Солнышко вон зацепится за Шаман-камень, так и с Богом! У мыска и мечите. Жируют оне ныне там в ямине.
А хорошая беседа — то большая душевная польза. Не могет слова сказать только тот, у кого пусто внутри, пропасть.
— Правильно говоришь, дед Кондрат. Вот поработаю ещё пару годков, уеду на запад. Поселюсь где-либо в центральной России на берегу тихой речки, пчёл разведу. Буду работать помаленьку в колхозной бухгалтерии. Время будет поразмыслить над смыслом жизни, как у тебя.
— Нет, Никола. Не смогешь ты тихо сидеть. На роду у тебя написано бойчить. Вот и фамилие твоё — Шустрин. От слова шустрый. И не надобно тебе быть тише воды, ниже травы. Будь таким, как есть. И тебе хорошо, и людям польза. Ты вить не убивец какой, не вор, не насильник, — и нечего тебе каяться. А што тебя наказали, то по злобе людской. С кем не быват. Зачтётся тебе твоё страстотерпие во имя человеколюбия.
