Седерберг никогда не читал громко своей жене, потому что она не интересовалась чтением. Он не желал делиться с женою своими серьезными мыслями, потому что замечал в ней недостаток религиозных чувств. Стина, с своей стороны, всегда раздражалась, когда Седерберг усаживался за книгу. Она никогда не чувствовала влечения к чтению, а потому никогда и не читала. Но в то же время она считала себя гораздо хуже его всякий раз, когда замечала, какое впечатление производят на него слова библии. Она знала, что в ней нет веры. Седерберг часто говорил ей это. Но она всегда резко отвечала ему, что ее вера так же хороша, как и его вера. А между тем, в душе она стыдилась этого и думала, что он прав, хотя не могла ничего с собою поделать. И в последнее время она молчала, чтобы не раздражать его, потому что боялась его дурного расположения духа. Что может быть хуже ссор в четырех стенах?
Последняя снежная буря продолжалась девять дней. Трудно было добраться до колодезя за водою. Трудно было рубить дрова и вносить их в дом. Трудно было ходить в хлев к корове для ухода за нею. Трудно было носить молоко из хлева в дом. Трудно было счищать снег с крыльца и освобождать от него дверь, которую иначе нельзя было открывать, так что грозила опасность быть погребенным заживо.
По целым неделям сидели старики, запертые в своей хижине. Вследствие однообразия их жизни, время страшно быстро летело, и ни один из них не мог определить, сколько времени сидят они, занесенные снегом.
Однажды вечером дров не стало, неожиданно для обоих. Лампы они не решались зажигать на слишком долгое время. Они экономничали с керосином; это было удовольствие, которого страшно было лишиться. И Седерберг должен был выйти из дому, несмотря на темную ночь, чтобы принести дров.
Он долго не возвращался, и Стина стала чувствовать страх в потемневшей комнате. Несколько сучьев горело в печке. Но во всех углах было темно, и среди мрака выделялись светлым пятном окна, занесенные снегом. Старухе показалось, что прошел уж целый час, и она начала удивляться, почему это Седерберг так долго не приходит. „Ничего же не могло случиться с ним“, подумала она, и вдруг испугалась, как дитя, запертое в томную комнату. В страхе она стала бормотать молитвы, без смысла и без связи, боясь невидимого врага, подстерегавшего ее. Она не хотела открыть дверь и посмотреть, потому. что боялась напустить холода в комнату. Так же точно не хотела она и зажигать лампы, потому что если Седерберг увидит это, то страшно рассердится. Но страх не покидал ее, он возбуждал ее воображение, так что ей начали представляться какие-то видения, наполнявшие комнату. Будучи не в силах выдержать дольше, она вышла за дверь и стала перед ней, опираясь о косяк.
На ней была накинута легкая шерстяная кофта, а на ноги надеты деревянные башмаки. Ветер обвевал ее леденящим холодом, а снег покрывал ее ноги и руки. Но она этого не сознавала. Она стояла тихо, тесно прижимая к себе руками кофту, стараясь разглядеть что-нибудь сквозь снег, хлеставший ей в лицо. Но это было невозможно. Она ничего не различала: только какой-то белый вихрь, застилавший ей глаза, и снежные сугробы, громоздившиеся на крыльце
— Седерберг, — позвала она несколько раз, все громче и громче с каждым разом, хотя и понимала, что ее голос слишком слаб, чтобы его можно было услышать в такую бурю. Дрожа от холода, она открыла дверь и быстро вошла в комнату; буря с шумом захлопнула за нею дверь, так что весь дом задрожал. И как только она вошла, стенные часы начали бить с каким-то особенным глухим звуком, неприятно раздававшимся среди глубокой тишины, царившей вокруг. Старуха громко закричала от страху, схватила в темноте спички и начала дрожащими руками зажигать их. Медленно разгоравшееся голубоватое пламя еще больше испугало ее, так что она с трудом засветила лампу. Но успела она зажечь ее, как в сенях послышались шаги. Она быстро потушила лампу, сама не давая себе отчета, зачем это делает, и тихонько села в угол; ее редкие зубы стучали от холода и страха.
Седерберг вошел и бросил охапку дров на пол перед верстаком.
— Зачем ты затушила лампу? — спросил он жену. — Платье его было совершенно мокро; он снял верхнюю одежду и отряхнул у порога снег с сапог.
Она ничего не отвечала, а продолжала сидеть молча, стараясь преодолеть дрожь, нагнанную на нее страхом.
— Замечательная женщина! — начал Седерберг, — но тотчас остановился, стараясь сдержаться.
Через минуту он прибавил сурово:
— Зажги лампу, чтобы можно было видеть!
Она механически повиновалась ему. Но все ее тело дрожало, и она никак не могла понять, что это за страх сжимает ей сердце.
— Ты так долго возился, — пробормотала она. — Так скучно было сидеть здесь одной!
— Долго возился! — ответил гневно Седерберг. — Ты думаешь, что так легко добраться до дров, когда над ними лежит несколько аршин снега? А ты сидишь тут и зажигаешь лампу, когда она тебе совсем не нужна. А когда ты слышишь, что я иду, ты сейчас же тушишь ее, чтобы я не знал, что ты делаешь.