Когда он первый раз обнял ее, — это было в ночь на Ивана Купала, так что звук скрипок доносился до отдаленной лесной чащи, нарушая ночную тишину, — он никогда не думал, что это поведет к женитьбе. А когда, наконец, наступила необходимость жениться, он с легкою душою, весело пошел на брак, потому что он был полный жизни, молодой, энергичный человек, и никогда не думал, что ему и в сорок лет придется жить на той самой шхере, на которой он впервые построил себе избу. На рыбной ловле ему везло, деньги у него никогда не переводились, и, сидя в лодке, он смело вступал в борьбу с самыми большими бурями. Если бы она умерла тогда, он ни за что не вступил бы сейчас в брак, а если бы и женился, то не иначе, как на дочери какого-либо богатого крестьянина, которая принесла бы ему хорошее приданое. Но годы шли, и ему пробило сорок лет. Около этого времени он почувствовал отвращение к пятидесятилетней жене, к которой был прикован на целую жизнь; ему казалось, что она отняла у него всю веселость и силу молодости. Возвращаясь пьяным домой, — а это случалось довольно часто, — он ехал на всех парусах по самому сильному ветру, а дома бил и ее, и ребенка.
Что, если бы она умерла тогда? Перед ним оставалось бы еще полжизни.
Но тогда-то он испугался сам за себя, испугался всех тех диких мыслей, которые бродили у него в голове, в особенности, когда он находился в обществе более молодых женщин. И он сделался чтецом, достал себе много духовных книг, стал ходить на религиозные собрания и начал думать о спасении души. Его мысли пришли в более спокойное состояние, и расположение духа сделалось более ровным. Но в отношениях его к жене наступила большая холодность. И, не смотря на набожность Седерберга, о нем ходила молва, что он любит поглядывать на молодых девушек.
Седерберг был добрым и сердечным человеком, когда кто умел надлежащим образом взяться за него. Он ни разу в жизни не сделал никому зла, и очень гордился этим. За свои тайные мысли никто неповинен, и он с странною смесью страха и горечи думал о том, что его жена умирает именно теперь, когда зима нагромоздила такие кучи снега, каких он никогда не видел во всю свою долгую жизнь, и отделила обитателей шхер от остального мира, когда он сам стар и слаб и мало еще времени проживет, когда он нуждается в ней больше, чем когда-либо в течение всей своей долгой жизни, когда он ничего не выиграет от ее смерти. С свойственной беднякам привычкою высчитывать убытки и прибыли, он начал мысленно производить как бы расчет того, насколько она ему теперь нужна. И к этим мыслям примешивалось странное чувство боли, когда он вспоминал, что она лежит беспомощная на постели и может умереть одна в избе, так что он по возвращении домой застанет в очаге погасший огонь, а на кровати окоченелый труп.
Равнина открывалась там, где кончался лес, а над всею ее обширною поверхностью носилась непроглядная метель. Здесь ветер распоряжался беспрепятственно, не вступая в борьбу с великанами, стеснявшими его свободу действий в лесу, и сугробы достигали такой высоты, что Седерберг сел на снег и задумался. Казалось, что человеку невозможно пройти через эти горы снега, которые застывшими массами простирались перед ним, пока видел глаз. Но он собрался с духом и двинулся в путь. Через несколько шагов он опять остановился. Снег перестал идти, и на горизонте сквозь снежную мглу стала показываться светлая полоса, все более и более расширявшаяся. А среди мертвого молчания раздался внезапно оклик, резкий, громкий. Он доносился со стороны поселка и показывал, что там кого-то ждут.
Седерберг чувствовал такое сильное утомление, что начал бессознательно произносить слова молитвы. Но внезапный крик, показывавший близость людского жилища, пробудил его из оцепенения, опасность которого он сознавал. Собравши все свои силы, он дополз до верхушки сугроба, и, стоя там по грудь в снегу, внимательно осмотрелся.
Тут он открыл наверху холма длинную полосу, на которой снегу было гораздо меньше, чем в других местах. Ветер нанес на низкие места целые сугробы, нагромоздив кучи снега одну над другою, но зато по гребням возвышений легче было проходить. А гребень, покрытый лишь слабым слоем снега, тянулся в сторону поселка.
Через полчаса Седерберг стоял на крыльце дома богатого Ларса и стряхивал снег с своих сапогов. Когда он вошел, в комнате оказалось много народу; мужчины сидели вокруг стола и подкрепляли себя от холода водкою. Сам Ларс сидел у верхнего края стола, с красным лицом и влажными глазами, между тем, как остальные громко смеялись над какою-то шуткою, сказанною кем-то из присутствующих, перед приходом Седерберга.
Как только он переступил порог, в комнате водворилось мертвое молчание. Седерберг робко оглянулся, смущаясь тем, что его приход нарушил общее веселье. Его религия запрещала ему крепкие напитки, поэтому он по приглашению хозяина взял только чашку кофе, которую опорожнил мелкими глотками, выливая кофе на блюдечко и дуя на него, чтобы оно простыло. Выпивши, он серьезно поблагодарил и отодвинул от себя чашку.