Он говорил тоном проповедника и, произнеся эти слова, положил бревно на верстак.
— Видишь ли, это старая ложь так глубоко гнездится в сердце человека, — сказал он. — Это сатана, диавол, старый Ариман, отец лжи!
Он с особенною резкостью произнес эти слова, точно стараясь успокоить себя ими.
— Жена не должна лгать своему мужу, потому что муж глава жены, подобно тому, как Христос глава церкви. Но ты обманывала меня, когда зажгла лампу. И ты лгала в своем сердце, когда затушила ее, чтобы обмануть меня.
Стина, между тем, успокоилась. Она заранее знала, что станет говорить Седерберг, когда придет в проповедническое настроение, и уже открыла рот, чтобы отвечать ему.
Но Седерберг заметил это, и густой румянец покрыл его щеки. От проповеднического тона не осталось и помину.
— Молчи, жена, — закричал он громовым голосом и с такою силою ударил по бревну, что оно раскололось на две половины и разлетелось по двум противоположным углам комнаты. Затем он с гневом продолжал рубить дрова, стиснув зубы и не говоря больше ни слова.
Старуха тихонько набрала дров, раздула огонь в очаге и потушила лампу. В течение всего вечера никто из них не промолвил ни слова, только ветер стучал в окно, ударяя снегом по стеклу, да дым врывался в комнату через печку, гонимый обратно бурею.
Наступило такое же сумрачное и холодное утро, как и накануне. Огонь потух в печке, а на кровати оба старика теснее прижимались друг к другу, чтобы согреться.
Седерберг проснулся и несколько минут тихо лежал в надежде, что жена встанет и раздует огонь. Но так как она не шевелилась, то он покорно поднялся, вспоминая свою вчерашнюю вспышку и не имея ни малейшего желания повторять ее сегодня. Он быстро натянул свою одежду и пошел к очагу, чтобы затопить его.
Он зажег спички, подложил дров и начал дуть на огонь. Дрова были сырые, из трубы дуло так, что спички потухали, и ему много, много раз приходилось приниматься за дело, прежде чем удалось добыть огня. Седерберг пришел в нетерпение. „Это замечательно!“ пробормотал он про себя, взглядывая от времени до времени на кровать, где лежала его жена. Но так как она не шевелилась, то он дал ей спать. „День еще достаточно длинен“, подумал он.
Он сам налил воды в кофейник, заварил немного кофе и поставил его в печку; затем пошел к двери и попробовал, достаточно ли легко отворяется она после вчерашних наносов, образовавшихся благодаря ночной буре.
Вдруг до него донесся с постели жалобный стон, возбудивший его внимание.
— Ты больна? — спросил он, подходя ближе к жене.
— Да, кажется, — раздалось из под одеяла. — Я никогда еще не чувствовала ничего подобного. Со мною делается что-то такое странное.
— Это наверное не опасно, — ответил он. — Подожди, я тебе принесу кофе.
Тем не менее, Седерберг начал ощущать беспокойство. Он подул на огонь, но его нетерпение улеглось мало-помалу, по мере того, как закипала вода. Сваривши кофе, он попросил ее сесть, так как он принесет ей кофе.
— Это ни к чему не послужит, Седерберг, — сказала старуха, взглянув на него из под одеяла. — Скоро наступит мой конец. Не думаю, чтобы я прожила до вечера.
Затем она закрыла глаза и продолжала тихонько лежать, точно желая уснуть.
Седерберг наклонился и посмотрел на жену. Чувство несказанной жалости овладело им, так что он не мог отвечать. И что-то поднялось у него в груди. Никогда он много не думал над своими чувствами к жене, быть может, они и не были особенно сильны, но теперь, когда ему предстояло потерять ее, это казалось настолько же тяжелым, как если бы кто-нибудь сказал ему, что он, еще сильный и здоровый человек, должен вскоре сам умереть. Он ни на минуту не усомнился в словах жены. Она никогда не жаловалась на физические страдания. Сколько он ее помнит, она ни разу не лежала больною. Когда он увидел, что она лежит и слышал от нее самой, что она должна вскоре умереть, он тотчас этому поверил и не смел больше задавать никаких вопросов.
Редко случалось им обмениваться словами ласки. Теперь он не знал, что бы такое сказать ей. Говорить о религиозных делах не годилось. Взять книгу и прочесть ей громко кое-что из нее — было совершенно невозможно. В здоровом состоянии она этого никогда не любила; зачем же мучить ее этим теперь? Никакие увертки не помогут, никакого искупления быть не может. Наступала смерть — вот что было очевидно. Но так как он вообразил, что смерть может настигнуть жену в каждую данную минуту, и что он может остаться внезапно один, глаз на глаз с мертвецом, им овладел вдруг сильный страх. Он тихонько подошел к кровати и положил руку под одеяло, чтобы посмотреть, не холодеют ли ее ноги.
Она тотчас догадалась, о чем он думает, и, не двигаясь и не глядя на него, сказала:
— „Не пришло еще мое время. Ты лучше сделал бы, если бы пошел за кем нибудь: — только в состоянии ли ты будешь пробраться“?
Седерберг вздохнул с облегчением, когда она сама предложила ему это.
— Пробраться-то я могу, — ответил он, — лишь бы ты не боялась остаться одна.
— Я не боюсь, — сказала старуха.
— Ты не боишься смерти?
— Нет! я только страшно устала.