Когда старуха была здорова, она всегда страшно боялась смерти, но есть поверье, что тот, кто должен скоро умереть, перестает бояться конца. Отсюда Седерберг вывел заключение, что его жена должна скоро умереть. И он начал молча готовиться к путешествию. Но, одевшись, он еще раз подошел к постели, точно желая сказать что-то жене. Он молча простоял несколько минут. Что-то работало в нем внутри, что не могло вырваться наружу; каждый человек испытывает это в решающие моменты жизни, но это никогда не высказывается, с тех пор, как стоит свет, и мы, быть может, никогда не найдем слов для выражения этого. Он только укрыл ее получше одеялом и прошептал:
— Хочешь кофе?
— Нет.
Затем он ушел, и больная осталась одна.
В комнате становилось все светлее и светлее. А в очаге весело трещал огонь. Но, по мере того, как светало, огонь становился менее ярким, и более холодные, определенные краски получали перевес в комнате.
Больная на минуту открыла глаза, удивляясь, что она не боится. Вчера одиночество так испугало ее, а сегодня она не чувствует никакого страха. Она прожила уже семьдесят лет, и большая часть ее жизни была занята работою... Еще шестилетнею девочкою она начала помогать своей матери ухаживать за младшими детьми; в четырнадцать поступила на службу, а в тридцать познакомилась с Седербергом. Трудную работу приходилось ей нести все это время, и тогда, когда она была ребенком, и тогда, когда служила у чужих людей, и тогда, когда трудилась для мужа и детей. Теперь она не чувствовала ни страха, ни даже удивления. Механизм произвел все, что мог, и часы должны были остановиться. Жизнь истомила ее, истощила все ее силы, она ослабела, как старое дерево в лесу, ствол которого начинает гнить. Великий покой нисходил на нее, и она так же мало могла противиться ему, как не в силах и не желает вечером противиться сну человек, истомленный тяжелою дневною работою.
После ухода Седерберга, одно только чувство получало у нее перевес над всеми остальными, — она зябла. Собравши все свои силы, старуха натянула на себя несколько одежд, одну на другую, укуталась в одеяло и с трудом добралась до очага. Здесь она расшевелила дрова, так что огонь вспыхнул с новою силою, и уселась в углу очага, стараясь возможно ближе пододвинуться к огню. Прислонившись к стене, она сидела тихо, ожидая, когда это она перестанет наконец зябнуть.
Тяжелая работа предстояла Седербергу. Ему нужно было пройти в поселок, отстоявший на четверть мили от избы, а дорога все время шла лесом, где исчез какой бы то ни было след тропинки, и где ему приходилось пробираться с трудом через снег, доходивший до пояса. Там, где ветер нагромоздил сугробы, нужно было пускать в ход руки и разгребать снег.
Медленно и осторожно ступал он, сберегая силы, чтобы не утомиться преждевременно. Вскоре заканчивался лес, и открывалась равнина, открытая для северных ветров; тут-то должна была начаться для него самая тяжелая часть работы, поэтому он и замедлял свои шаги в лесу, следуя всем извилинам пути, по которому ему столько раз приходилось идти в непроглядную ночь, когда только инстинкт и привычка помогали ему отыскивать себе дорогу.
Странно, право, как быстро все это приключилось с его женою! Седерберг не знал, что она накануне столько времени простояла в легкой кофте на холоде. Поэтому даже загадочность смерти перестала занимать его, а с наклонностью к размышлениям, свойственною его характеру, он начал находить что-то сверхъестественное в том обстоятельстве, что это происходит именно теперь, а между тем могло случиться гораздо раньше. Ему вспомнилось, как часто желал он прежде смерти старухе, или, по крайней мере, как часто считал, что смерть ее была бы облегчением для него. А между тем смерть пришла именно теперь, когда ему так трудно перенести ее, когда жена сделалась для него незаменимою. В этих мыслях, спокойною чередою проносившихся в его голове, не было собственно ничего грубого. Он просто взвешивал различные случайности и обстоятельства своей жизни и, раздумывая о тех немногосложных действиях, из которых слагалась его жизнь, непрестанно возвращался к мысли: странно, что она умирает именно теперь!