Седерберг кивнул утвердительно головою, и на лице у него промелькнуло волнение, но он так привык к тишине, что не решился нарушить ее. От времени до времени он посматривал в лицо жены, всматриваясь, не произошло ли в нем какой-либо перемены. Но трудно было что-либо разглядеть. Одно было ясно — конец еще не наступил. Губы тихонько шевелились, точно она что-то говорила про себя.
Седерберг просидел таким образом целый час, чувствуя как бы удивление перед этим неожиданным ударом, разразившимся над ним.
Вдруг старуха открыла глаза и сделала движение, точно отыскивая что-то.
Седерберг вскочил с места.
— Чего тебе нужно? — спросил он.
— Ничего, — прошептала больная. — Только здесь так темно.
Седерберг почувствовал щемящую боль в сердце при мысли, что накануне рассердился на нее за то, что она зажгла лампу. Он стал отыскивать лампу, думая про себя:
— Она, по крайней мере, не должна умереть в темноте.
Он поставил лампу так, чтобы свет ее не беспокоил жены, и, не зная, что делать, уселся вновь на прежнее место.
Тут он увидел, что старуха схватилась судорожно за одеяло, развела руками, как бы хватая воздух, открыла несколько раз рот, точно желая сказать что-нибудь, и устремила глаза в одну точку. Он наклонился, чтобы лучше расслышать. Но ничего не было слышно. Голова упала опять на подушку и лежала спокойно, как и прежде, а челюсти раскрылись.
— Конец! — подумал Седерберг.
Он взял ее руку — и выпустил. Она тяжело упала на маленькое съеженное тело. А следующею мыслью было:
— Так вот что такое смерть?!
По старой привычке он сложил руки и простоял несколько минут тихонько перед мертвою, которая потухла так же легко, как свеча, на которую подули.
Вдруг сердце его сжалось. Он вспомнил, какою испуганною казалась его жена, когда он накануне вечером так долго задержался с дровами. Ему показалось, что и Иоган ужасно долго не возвращается, и он уже повернулся, чтобы идти за ним, когда на крыльце послышались шаги, и Иоган вошел в комнату.
Седерберг овладел собою, чтобы не дать заметить молодому человеку свою слабость, посмотрел на него спокойно и кивнул головою.
— Она кончилась, — сказал он.
Бедный-Иоган подошел к кровати, и несколько времени оба простояли молча, рассматривая покойную.
— Все мы умрем, — сказал Бедный-Иоган, и плюнул. Седерберг кивнул головою: он понял, что товарищ хотел этими словами выразить ему свое сочувствие.
На другое утро бушевала метель. Ветер повернул к северо-востоку, и лес дрожал и стонал вокруг избы.
Призвать кого-нибудь на помощь для оказания последних услуг покойнице — об этом нечего было и думать. Поэтому Седерберг сам закрыл ей глаза, омыл тело и обвернул его в простыню. Он взял большой старый ящик, оставленный в прошлом году летними посетителями шхер, настлал в нем соломы, накрыл простынею и положил подушку. Затем, с помощью Иогана, поднял тело с кровати и перенес в ящик. Они намеревались перенести покойницу в сторожевую будку на пристани и оставить ее там, пока снег не перестанет падать, и не откроется возможность прочистить путь в церковь.
Сколько времени придется ей стоять там, не легко было сказать. Поэтому Седерберг считал, что поступит нехорошо относительно жены, если оставит ее лежать столько времени над землею, не прочитавши над нею слова Божия. Он не думал, что имеет право читать погребальные молитвы, но он мог всегда прочесть что-нибудь другое. И ему казалось, что он сам будет чувствовать себя спокойнее, если исполнит это, потому что это было несправедливо относительно жены, что она так долго будет лежать над землею. А он никогда не поступал несправедливо с людьми, никогда не делал им зла.
Иоган очистил от снега дорогу к сторожке, стоявшей внизу около пристани, где останавливались летом лодки. Сугроб громоздился там, над сугробом, только один столб моста выглядывал из под снега, а внутри сторожки снег проник сквозь щели, образуя на полу небольшие заостренные кучи. У одной стены тянулась длинная полоса снега, но висящие на потолке орудия ловли были свободны от снегу. Седерберг и его товарищ прочистили место посреди сторожки и вымыли пол. Стены сторожки они разукрасили еловыми ветвями, а с потолка сняли паутину. Получилась настоящая часовня, какие строят в этих местах, а, когда в нее внесли гроб, она выглядела очень красиво и торжественно, с белым катафалком посредине, окруженным темною зеленью еловых ветвей.
Седерберг стал у двери с шапкою в руке и поставил возле себя Иогана. Затем надел очки и начал громким голосом читать из книги псалмов:
Он остановился на минуту после чтения псалма и посмотрел на Иогана, который с опущенными глазами стоял рядом с ним, держа шапку за спиною.
Затем он взял старую, потертую библию, с загнутыми во многих местах страницами, развернул ее на той главе евангелия от Матфея, в которой говорится о браке, и прочитал ее всю с начала до конца: