— Как вы пришли сюда в такую погоду, Седерберг? — спросил, наконец, хозяин, чтобы сказать что-нибудь.
Седерберг посмотрел кругом, прокашлялся и сказал:
— Старуха больна. Я думаю, что она и до вечера не протянет.
Боязливое молчание воцарилось в комнате и длилось так долго, что хозяйка вошла, чтобы спросить, в чем дело.
— Жена Седерберга больна и умирает, — ответил Ларс.
— Я пришел спросить, не пойдет ли кто со мною, чтобы мне не быть одному в случае ее смерти, — прибавил Седерберг.
Мужчины посмотрели друг на друга. Никто из них не чувствовал желания совершить такого рода прогулку. А между тем оставить Седерберга одного было невозможно — это все понимали: это было бы постыдно. Но никто не хотел идти за другого; приятнее было сидеть в теплой комнате и пить горячий кофе, чем лазить по сугробам в лесу. Мужчины смотрели друг на друга, в недоумении, кому из них придется пожертвовать собою.
— Женщине было бы слишком трудно идти, — сказал, наконец, Седерберг.
Ларс подошел к жене и начал что-то тихонько говорить ей. Они долго шептались, и в это время остальные сидели молча, не подымая глаз, точно раздумывая о чемъ-то другом.
Наконец, Ларс сделал знак рукою приземистому парню небольшого роста, с маленькими мигающими глазами и редкою бородкою, сидевшему за столом.
— Иди ты, Иоган, — сказал он.
Иоган был брат Ларса. Это был беспокойный человек, вечно занятый какими-то делами, проживавший то здесь, то там. Он работал, как поденщик, торговал с отцом и давал взаймы деньги. Долго удержаться на каком-либо одном месте он никак не мог, и хотя не был совсем беден, но люди, в противоположность старшему брату, называли его Бедным-Иоганом. Когда у него не было занятий, он всегда проживал у брата, поэтому вошло уже в обычай обращаться к нему каждый раз, когда предстояло дело, которое не входило в счет обыкновенных обязанностей, или которого никто не желал исполнять.
Бедный-Иоган тотчас встал со стула, спокойно и смиренно, точно все время был уверен, что обязанность проводить Седерберга падет в конце-концов на него, и стал приводить себя в порядок для предстоявшей дороги. Он надел шубу поверх своей кожаной куртки, посмотрел, есть ли табак в кисете, и наполнил его.
— Быть может, вы отдохнете немного перед уходом, Седерберг, и напьетесь еще кофе? — спросил Ларс.
Да, кофе он охотно выпьет, но отдыхать не смеет. Старуха может умереть в его отсутствие, а этого он себе никогда не простит. Они прожили вместе более сорока лет, и он обязан быть дома теперь, когда она кончается, — хоть это должен он сделать для нее. Жена Ларса опять вошла и согласилась во всем с Седербергом; она посоветовала им поскорее отправиться в путь, чтобы поспеть домой до ночи.
Но тут настала самая трудная для Седерберга минута. Смерть предъявляет свои требования, но и жизнь предъявляет свои, и у Седерберга было одно дело на душе, с которым было еще труднее справиться, чем с предыдущим. Ему нужно было призанять немного кофе и керосину, потому что запасу, который у него был, не хватало.
И вот он начал говорить о погребении. Невозможно представить себе, как ее можно будет погребать теперь, когда снег лежит так высоко, что через лес почти невозможно пройти одному. С этим все согласились. Но Ларс сказал, что не стоит думать о погребении, когда старуха еще жива. С этим также все были согласны. Подумавши несколько минут и порывшись в шкафу, старуха Ларс подошла с фунтом кофе в руках и с фляжкою керосину. Она попросила Седерберга взять это от нее в дар. Он не должен возвращать ей это, потому что, когда человек находится в горе и затруднении, другие должны помогать ему. И хотя Седерберг смутился, принимая этот подарок, он, тем не менее, очень обрадовался ему, потому что, хотя смерть и постигает одних, но оставшимся в живых нужно жить.
Обратное путешествие оказалось гораздо менее затруднительным. Они молча шли друг за другом по следам, оставленным Седербергом. В лесу Седерберг обернулся к своему спутнику и сказал:
— Хотелось бы мне знать, выздоровеет ли старуха, или умрет?
— Это трудно сказать, — ответил Бедный-Иоган.
Но тут ему пришло в голову, что следовало бы дать более утешительный ответ, и он прибавил:
— Теперь она во всяком случае еще жива.
Вернувшись домой, Седерберг прежде всего стряхнул с себя снег и затем только вошел в комнату. Он посмотрел сейчас на кровать, и был страшно изумлен, увидев, что она пуста. Он почувствовал как бы обманутое ожидание. Быть может, положение жены вовсе не было опасно? Быть может, она встала и отправилась, по обыкновению, ухаживать за коровою, чтобы не быть одной? Странно, подумал Седерберг. Он до такой степени сжился уже с мыслью о потере жены, что этот новый оборот дела заставлял его ощутить какую-то пустоту.
Тут он услышал слабый голос, дрожавший точно в лихорадке:
— Это ты, Седерберг?