Он повернулся и увидел жену, съежившуюся возле очага. Она сидела, опираясь о стену, и голые ноги, протянутые к огню, торчали из-под одеяла, в которое она была обернута. Седые волоса в беспорядке свешивались на лицо, получившее желтовато-бледный оттенок, а впавший рот подергивался от дрожи, обнаруживая отсутствие зубов.
— Зачем ты сидишь здесь? — спросил он, приближаясь к ней с некоторым страхом, точно она не принадлежала уже к живым.
Старуха дрожала всем телом и с трудом ответила:
— Меня все время морозило, с тех пор, как ты ушел.
Им овладело чувство глубокой жалости, которое он уже испытывал раз, когда его старая охотничья собака, которую он вел в лес, чтобы застрелить за негодность, жалобно посмотрела на него.
— Тебе лучше лечь в постель, — сказал он. — Ты можешь идти?
Она только покачала головою и что-то пробормотала про себя, как непослушный ребенок, который отказывается повиноваться данному приказанию, затем оперлась головою о стену, закрыла глаза и инстинктивно придвинула ноги ближе к огню.
Он взял ее на руки и, как ребенка, снес на кровать, укутал и поправил постель.
— Мне так страшно холодно, — сказала старуха, пугливо оглядываясь. — Как ты думаешь, Седерберг, это смерть, да?
Он пощупал ее ноги и сел на стул рядом с кроватью.
— Как ты думаешь? — повторила настойчиво больная.
— Должно быть, — ответил Седерберг, и он не успел опомниться, как его глаза затуманились, и он должен был схватить платок, чтобы вытереть их.
Исчезли все различные чувства, волновавшие его с утра. Он сознавал только одно — близость смерти, той самой смерти, которой никто не может избежать, и которая каждому человеку представляется грозною и неумолимою, когда, наконец, является к нему. Теперь он сидел и раздумывал, как часто бывал он несправедлив и груб со старухою. И им внезапно овладело желание сказать ей что-нибудь прежде, чем она умрет. Он начал припоминать все, что ему случалось читать о такого рода положениях. Но единственное, что он мог припомнить, это слова священника во время похорон, у гроба умершего. Их он знал наизусть, потому что много-много раз перечитывал их, когда считал нужным поразмыслить о своей греховной жизни и о вечности, которая должна была наступить после нее. Но он никак не мог теперь назвать свою жену грешною, как он часто называл ее прежде. У нее никогда не было веры, настоящей веры, и она всегда отказывалась сопровождать его на религиозные собрания. Но она была всегда доброю женою для него в течение всей их совместной брачной жизни. Если она была стара, то это была не ее вина. Читать ей теперь библию он не хотел, потому что она никогда не любила этого при жизни. Если бы она сама попросила его, он бы с удовольствием почитал ей. Он чувствовал себя совершенно беспомощным перед лицом смерти, которая в настоящую минуту боролась с его женою, стараясь сокрушить ее тело. И он смутно сознавал, что она непременно умрет. Но он хотел сказать ей что-то прежде, чем она умрет. И он задумался над тем, чтобы ей сказать.
Сумерки все более и более сгущались, овладевая маленькою комнатою, где не раздавалось больше никакого звука. Больная дышала так тихо, что ее дыхание было почти не слышно двум мужчинам, сидящим в комнате в ожидании смерти. Иоган зажег трубку и сидел терпеливо на стуле у очага, причем табачный дым смешивался с дымом от печки, врывавшимся повременам в комнату через дымовую трубу. Только тиканье часов прерывало молчание, издавая резкие, однообразные звуки, точно каждый удар маятника высчитывал, сколько еще минут остается жить человеку, который с каждым часом все больше и больше приближается к смерти. Вокруг низкой кровати, стоявшей в наименее освещенном углу комнаты, было совершенно темно. Седерберг различал только глаза старухи, которые она открывала от времени до времени, как бы рассматривая, находится ли она еще на земле между живыми людьми.
На дворе начал снова идти снег. Сильные порывы восточного ветра ударяли снегом по двери, потрясая ее, а через одну незаделанную щель в комнату врывался холодный воздух. Флюгер наверху скрипел и поворачивался каждый раз, когда сильные порывы ветра с разных сторон набрасывались на него. А из окна казалось, что белая мгла окружает дом и старается увлечь его за собою.
Вдруг старуха приподнялась и сделала движение, точно собираясь заговорить.
— Хочешь ты чего-нибудь? — спросил Седерберг.
И Иоган вынул трубку изо рта, интересуясь услышать, что она скажет.
— Никто, кажется, не позаботился о корове, — сказала старуха слабым, но ясным голосом.
Иоган встал, обрадовавшись, что услышал человеческий голос среди глубокой тишины, которую он не смел нарушить.
— Я пойду, — сказал он, вытряхивая пепел из трубки и пряча ее в карман.
Седерберг также встал, но тотчас сел, когда товарищ его поднялся. Иоган взял шляпу и осторожно вышел, тщательно запирая за собою дверь.
Старуха опять легла. Из забытья ее пробудила мысль о корове, не покормленной из-за нее, и теперь ей нечего было больше говорить.
— Не забывай давать ей иногда немножко соли, — пробормотала она.