– Даже после, как я на их ругнулся?
– Угу…
– Чевой-то я это…
– Боишься?
– С чего б мне бояться? Так, мандражирую малость! Вдруг мамка заругает?!
– А ты не мандражируй.
– А ты налей, чтоб не мандражировал!!!
– С «газом»?
– А то!
Но Кирилл уже не мог понять – снится ему этот разговор, или он происходит на самом деле.
Василий лежал на золотистом песке под горячим тропическим солнцем, и с удовольствием подставляя лучам свою блаженную физиономию. Он угадывал яркий раскаленный диск даже сквозь закрытые веки. Где-то совсем рядом мерно гудел и ворочал прибрежные валуны мощный океанический прибой.
Времени вокруг не было. Была бездна, из которой можно было черпать, сколько душе угодно. Спешка и суета теряли всякий смысл. Единственное, что немного мешало единению со Вселенной – дихлофосное послевкусие на языке.
– Что ж это мы снова к бабке ходили, или дядя Пёдыр с собой пузырек «с газом» принес? – проползла по окраине сознания ленивая мысль. Она была зеленоватого цвета. Немного погодя, следом за ней голубым шаром прокатилась еще одна мысль:
– А почему не слышно чаек? Это потому что я загораю в одежде?
Какое-то время в голове снова было пусто и приятно, но затем обе мысли вернулись, переплетясь в какой-то безобразно пятнистый ком, отдававший дихлофосом:
– Если теледебаты, дядя Пёдыр и пузырек «с газом», то почему – океан?!
Она была настолько бесформенной и пугающе неуклюжей, что Василий вздрогнул и заставил себя открыть глаза. Тут же он пережил стремительное путешествие во времени и пространстве, заплатив за него ноющей болью в левом виске: теперь Василий лежал уже не на золотистом пляже, а в продавленном гостиничном кресле. Солнечный диск превратился в лампу торшера. Электрические лучи из-под абажура падали на лицо Раздайбедина, слепя глаза, а так же частично освещали журнальный столик со следами недавнего пиршества. Откуда-то из-за спины, из-за пределов светового круга доносился мерный храп дяди Пёдыра, который по своей силе и неукротимости вполне мог соперничать с океанской волной.
Василий втайне позавидовал подобной мощи и, памятуя о том, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, обернулся за спинку кресла – к источнику этих чрезвычайных звуков. Но он ничего не увидел. Темнота в этой части комнаты была угольно-черной. Раздайбедин помассировал ноющий висок, пожал плечами и развернулся к столу. Он окинул взглядом пространство перед собой и удивлено открыл рот: там, куда не доставали лучи электрического солнца, неясно угадывалась хрупкая фигура девушки в дымчатой шали, накинутой на плечи.
– Елизавета? – радостно воскликнул Василий, но тут же осекся – в ночи его голос прозвучал резко и неожиданно громко, не смотря на океанический храп лже-кандидата.
– Елизавета! Вы здесь! – Василий перешел на заговорщицкий шепот. Он вдруг почувствовал, как внутри него разливается необычайное тепло. Это никак не было связано с приемом крепких напитков или воображаемым тропическим солнцем. Раздайбедин улыбнулся широко и счастливо. В то же время куда-то под лопатку осторожно, будто пробуя свои силы, кольнуло чувство неясной вины.
Ответный шепот Елизаветы прозвучал смущенно:
– Но ведь вы… Некоторым образом, сами… Сами меня пригласили…
– Я? – удивился Василий и тут же сделал непроницаемо уверенное лицо: – Да, само собой! Я пригласил…
Повисла пауза, заполняемая лишь богатырским храпом дяди Пёдыра.
– Вы говорили что-то о расстрелянном памятнике… – наконец, робко напомнила Елизавета.
– Я? – удивился Василий во второй раз, но мужественно кивнул головой. – Да, памятник! Его расстреляли! Представляете? Монумента нет, а он нужен нам просто позарез!
Елизавета не ответила, и Раздайбедин почувствовал сильнейшее смущение. Он тихонько потряс головой, сгоняя в кучу разбежавшиеся мысли. Василий напряженно попытался сообразить, что реальнее – его недавние грезы на океаническом пляже, или теперешняя беседа с призраком? Также он силился понять, как и почему в кресле напротив оказалась девица Шейнина. Косвенным ответом служил аромат дихлофоса на языке. Вероятно, ведьмина жидкость и впрямь открывала дорогу в потусторонний мир…
Василий страстно желал вспомнить, что и зачем уже успел наговорить, и мучался вопросом – о чем беседовать дальше. Но единственным ответом была ноющая боль в левом виске.
Он взглянул на хрупкую беззащитную фигуру и вдруг испытал исключительное чувство неловкости от своего молчания. Оно было почти осязаемым – вязким, как озерный ил и по-лягушачьи холодным. Молчала и Елизавета, в задумчивости перебирая тонкими пальцами кисти шали. Наконец, она произнесла:
– Значит, установка памятника генералу Бубнееву – вопрос решенный?
Василий еще явственнее почувствовал за собой какую-то большую вину. В чем именно, он понять не мог, но помимо своей воли начал страстно оправдываться:
