– Не надо преувеличивать моих скромных заслуг! – усмехнулся Василий.
– Не скромничайте. Вы пишите историю. Уродливую и ориентированную на сиюминутные потребности сильных мира сего, – строго, но без намека на нотацию, сказала Елизавета. Раздайбедин оторопел, но взял в себя в руки и огрызнулся:
– А вы думаете, что все летописцы, начиная с отца истории Геродота, были объективными? Хотелось бы мне посмотреть на того, кто в глаза назвал бы Ивана Грозного душегубом, Петра I – палачом…
– И вам никогда не встречались люди, которые хоты бы попытались отнестись к прошлому, настоящему и будущему своего Отечества с большой любовью? С уважением к тем, кто будет разбираться во всем этом через много лет… С большой ответственностью за каждое сказанное слово. Пусть даже смысл его не всегда приятен тем, кто у власти, пусть слово это неугодно тем, кто мнит себя выше вас…
– Нет! – категорично, но вместе с тем грустно ответил Василий.
Елизавета немного помолчала и произнесла неожиданно теплым голосом:
– Поверьте, Василий, мне очень приятна ваша искренность! И я ценю ваши слова о том, что вы боитесь оскорбить меня своей ложью. Но почему вы считаете, что остальные люди не заслуживают такого же отношения к себе? Как вы, подбрасывая им фальшивого генерала, можете требовать от них искренней любви?
– Я знаю людей… – пожал плечами Василий. – Я каждый день, так или иначе, сталкиваюсь с человеческой мелочностью и подлостью.
– Не потому ли, что каждый из нас изначально предполагает в окружающих только подлость, и заранее не утруждает себя излишней порядочностью?! Разве вы никогда не ловили себя на мысли, что ежедневно в своих деяниях и поступках, которые кажутся вам мелочами, вы жертвуете совестью в пользу личной выгоды? При этом вы уверены, что «уж в большом-то» вы поведете себя как «настоящий человек»! Но в жизни почему-то так и не находится места подвигу. Все большое, что удается свершить, делается не в один день, а складывается «по кирпичику» из этих вот «мелочей»…
– Я согласен! – усмехнулся Василий. – Вы заглянули мне в душу. Именно по этим причинам большинство из нас, даже имея силы, способности и горячее желание изменить мир к лучшему, по факту лишь всю жизнь исподтишка гадят окружающим.
Елизавета потупила взор, задумалась и произнесла тихо:
– Вам нужен пример? Доказательства, что в жизни бывает иначе? Хотите, я расскажу вам свою историю?
Василий обрадовался и растерялся:
– Свою историю? Вы? Да, конечно!
– Самое первое воспоминание моего детства – это устойчивое и светлое ожидание счастья, – зазвучал мелодичный голос Елизаветы. – Тогда весь мир был гораздо больше… Радость была безмятежнее, а отчаяние – глубже. Но этот мир был создан только для меня, и подстраивался под любой мой каприз.
Я росла в окружении тихого мещанского уюта. Уютными были моя кроватка, моя комната, мои детские игры. И даже мои мечты были маленькими и уютными. Я знала, что должна слушаться маменьку, стараться вырасти благонравной и воспитанной. И, если я буду именно такой, то однажды повстречаю мужественного и скромного, состоятельного и красивого молодого человека, которому составлю достойную партию. И я старалась изо всех сил.
Василий заворожено слушал.
– Такой человек нашелся, – продолжала Елизавета с едва уловимой горечью. – Правда, он не был молод, но зато был состоятелен и настойчив. Окружающие в один голос сказали, что лучшего мужа мне не найти. Дата свадьбы была назначена. Решение о моем замужестве было принято задолго до того, как я сама решилась задать себе вопрос: готова ли я к такому шагу? Что я ищу в том человеке, рядом с которым собираюсь находиться всю жизнь? Сейчас я понимаю, что тогда даже о своих вкусах в еде или одежде, о привычках, привязанностях и мнениях по тому или иному вопросу я узнавала от своих родителей задолго до того, как успевала сама их составить.
Василию внимал каждому слову. Ему показалось, что граница светового круга, очерченного торшером, начинает таять. Темнота понемногу рассеивалась, из нее начали проступать очертания мебели и стен. Фигура Елизаветы вырисовалась все отчетливее, обретая все более материальные очертания.
– Но однажды в моей жизни изменилось все…
Василий замер, боясь неловким движением или даже вздохом помешать рассказчице.
– За несколько дней до свадьбы я…
В этот миг за спиной Василия, заглушая храп дяди Пёдыра, механическим голосом трижды проорал петух – это сработал будильник в наручных часах Голомёдова. Дядя Пёдыр что-то невнятно пророкотал, перевернулся на другой бок и снова захрапел. Из темноты раздался сонный голос Кирилла:
– Который час?
– И ты здесь? – Удивленно воскликнул Василий. Он повернулся к дивану, отгородился от слепящего света торшера ладонью и прищурился, пытаясь пронзить взглядом тьму. – А что ты здесь делаешь? Впрочем, неважно! Это просто замечательно, что ты здесь! Сейчас я познакомлю тебя с одним человеком!
– Не рановато ли для знакомства? – недовольно пробурчал голос Голомёдова.
– В самый раз! – радостно воскликнул Василий. – Елизавета!
