– Ну вот, – устало вздохнул Василий, слушая удаляющийся чеканный топот, – если наша тетя Тушка проявит хотя бы половину своего обычного рвения, то через неделю люди будут биться головой о стену при одном упоминании о Хохловцевой.
Кирилл, довольно усмехнулся и потер руки.
– Что ж, Вася! Одну проблему ты решил.
– Как минимум, две, – скромно потупился Раздайбедин. – И тетя Тушка при деле, и Хохловцева в обороте.
– Раз ты не боишься сложных задач, наведи-ка ты порядок!
– Где?
– Для начала – на рабочем месте! – Кирилл широким жестом обвел кабинет, где на столе, подоконнике, стульях и даже на полу лежали исписанные бумаги, черновики прокламаций, макеты листовок, Славинские газеты, календарики с лицом Харитона Ильича, многочисленные счета от редакций и из типографий, наполовину исписанные блокноты и прочий предвыборный мусор. Василий брезгливо проследил за жестом Голомедова и сказал:
– С рабочим местом я разберусь быстро.
– А затем в делах! Во-первых, скульптора навести. Посмотри на его монументальное творчество. Время не ждет. Во-вторых, про Дрисвятова подумай, а то ведь он после победы в конкурсе мокрых маек подозрительно затих. Ну, и, в-третьих, по пути прибери за своей подопечной Зионидой. Найми там, что ли, электрика – замени звонки выключателями. А то ведь и в самом деле скандал образуется…
Василий недовольно поморщился и пробормотал:
– Не образуется. К бесспорной истине мы холодны как лед, а заблуждение нас часто увлекает.
– Что ты хочешь этим сказать? – строго нахмурился Голомёдов.
– А это не я хочу сказать. Это давным-давно сказал Лафонтен. – грустно ответил Василий и направился к двери.
– Подожди, а прибрать рабочее место?
– А я уже! – заявил Василий, обернувшись. – У меня с этим просто. Рот закрыл – рабочее место прибрано.
Он картинно отвесил нижнюю челюсть, потом захлопнул ее, щелкнув зубами, и мгновенно исчез за дверью.
– Обормот! – тихо пробормотал Голомёдов. – Мракоборец-любитель!
Он попробовал, было, заняться сортировкой бумаг, но потом плюнул, открыл ноутбук, с удовольствием потянулся, хрустнул пальцами, и начал стучать по клавиатуре.
Василий же, покинув здание городской Думы, вышел на залитый солнцем тротуар, поднял лицо навстречу яркому свету, прищурился и счастливо пробормотал: «Здравствуй, Солнышко!». Выражение лица его при этом стало почти детским. Постояв с минуту на тротуаре, Василий деловито встряхнулся, запустил руки в карманы оранжевых шорт и поинтересовался неизвестно у кого:
– Тварь ли я дрожащая, или на пиво имею?!
В одном кармане он нащупал довольно приличный окурок и небольшую прожженную дыру, в другом – сильно мятые купюры.
– Значит, вы считаете, что за дело надо браться с любовью? – обратился он к неизвестному собеседнику. – Отлично!
Раздайбедин задорно прищелкнул языком и направился в сторону киосков.
Почти все писатели в той или иной форме заявляют о том, что герои их произведений, едва успев появиться на чистой странице будущей книги, начинают жить и действовать самостоятельно, подчас даже не подчиняясь воле автора. Такой уж он непредсказуемый товарищ – этот литературный герой! Перед ним стоит, казалось бы, простая задача – быть правдивым отражением какого-то реального человека. Так нет ведь! Не может литературный герой без выпендрежа! Он всегда на голову перерастает своего прототипа, становясь лучше и чище, или злобнее и коварнее – словом, гораздо колоритнее простого смертного.
К примеру, что общего существует между британским врачом Хенри Питманом, шотландским моряком Александром Селкирком и трудолюбивым отшельником Робинзоном Крузо? Исследователи говорят, что первый однажды неудачно побунтовал против английского короля Иакова Второго, за что был выслан на островов в Карибском море. Другой спешил отдаться на волю волн, поскольку наворотил дел на суше. В частности, пытался убить отца-алкоголика. Плавая на пиратских судах, он умудрился отличиться и здесь – в компании, поведение которой не назовешь пуританским. За дебош и буйный нрав капитан ссадил его на необитаемый остров. Ну а третий, известный нам, как терпеливый труженик Робинзон, появился на свет, благодаря первым двум и фантазии Даниэля Дэфо. Автор переплавил злоключения врача и пирата в чудесный роман.
Всеми чертами литературного героя обладает и образ политика, порожденный титаническими усилиями сотрудников предвыборных штабов и очерченный бойкими перьями журналистов. Увы, политический персонаж так же часто отличается от своего прототипа, как и литературный герой. Порою искать соответствия между живым человеком и тем господином, про которого пишут газеты и которого показывают по телевизору – неблагодарный труд. Газетный и телевизионный политик выше своего прототипа уже не на голову. Он выше, как минимум, на трибуну, а то и на целый пьедестал.
