– А в третий раз я, Кирюха, опять через домашнюю скотину пострадал. Был тут у нас за слободой поросятник знатный. По три сотни голов свиней держали. Вон там – по-над берегом крыша торчит. Возвращался я как-то с вахты, с клуба своего. И слышу – верещат поросята, как будто митинг у них там какой, или, к примеру, производственный слет. По утреннему времени – аж возле клуба слышно! Сделал я крюк до бережка, вышел с разведкой к загону. Смотрю – а это и не свиньи визжат, а мальчишки наши слободские. Чего ведь удумали, стервецы! Сидят на заборе, как воробьи, и морковку поросятам кидают. Поросята, понятное дело, до морковки охочие – подходят к забору и фрукту эту хрумкают. А пацаны наши дождут момент – и с забора на поросят десантируются. Да так ловко – за ухи хвать, и давай по загону кататься! Поросята глупые. Носятся, верещат. А мальчишки верещат и того пуще!
Потом в другой угол перебежали, подняли свиноматку. Уселись на нее вчетвером, как на трамвай, и хохочут! Она толстая, идет не спеша. Езжай ты на ней хоть в город. Красота!
Хотел, было, я их постращать, да не стал. Уж больно занятно у них это дело выходит! Опять же, думаю, может, оно и в радость свинье-то, что у ней на спине когда-никогда детвора покатается? А чего ж? Лошадь человека возит, а свинья должна только грязь пятаком рыть? И такая меня тут задумчивость взяла, что и сказать не можно! Весь день сижу и мыслю сам себе: кто ж такой порядок завел, чтобы собаке – дом сторожить, кошке – мышей тиранить, корове – молоко давать, козе – бодаться, а поросям – в хлеву хрюкать?
На дежурство в клуб уйду. Вроде, спать положено. А не сплю. Все думаю. Свинье, конечно, думаю, мышей гонять несподручно будет. У нее, к примеру, когтей нет. А вот дом охранять или какую тележку катать – для этого занятия у ней все запчасти предусмотрены. И голос и копыта.
В общем, мучался я с неделю, а потом решил: дай спробую, на что свинья годится, кроме как на холодец. Пошел я на задний двор, где у нас хряк обитался. Здоровый уж – килограммов триста, никак не менее того. Да что там! Один пятак – на полпуда! Да только, думаю, чего мне переживать? Кто на девках натренировался, тот свинью хоть рано, хоть поздно, а поймает.
Вот и влез я, значится, к нему за забор. И свистом манил, и морковку кидал. Не идет. Ленивый. Лежит в грязи и пузыри пятаком пускает. А сам на меня глазом так хитро косится. Знаю, мол, что хомут хочешь надеть. Ищи по жаре другого дурака! Одно слово – свинья.
Тут меня такая досада взяла! Я ж ведь, думаю, добра всему вашему свинячьему племени желаю. Хочу вам судьбу новую открыть, из хлева на белый свет вывести. Нет, думаю. Не сковырнется Чапай. Любой сковырнется, а я – нет. Прыгнул к нему в загон, взлетел орлом на спину и пятками по бокам огрел.
На лице Чапая снова появляется задумчивость. Он тихо шевелит губами, покачивает головой, будто заново переживая свою корриду на свином дворе. Я напоминаю:
– А дальше?
– Дальше, Кирюха, я плохо помню. Может оно со стороны как-то по-другому смотрелось. Погероичнее малость. А только мне видится, что я даже устроится у него на спине по-человечески не успел. Вскочил тот хряк сразу на все четыре ноги, подпрыгнул выше нашей колокольни, ракетой к забору понесся и меня с разгону об него и хряпнул. Тут у меня в голове электричество и отключилось.
Сколько времени пролежал – не знаю. А только слышу крики бабьи, горькие и надрывные. Голосят бабы, как по покойнику. Я глаз приоткрыл, вижу – полный концерт собрался. Соседки воют, ребятишки стоят, рты пораззявили, мужики курют. Оно, может, и не плохо, когда столько любопытства к одному человеку. Да только обидно, что сам я при таком людском внимании оказался по уши в свинячьем дерьме измазюканный. Опять же, в забор-то я тормозил носом, и пятак у меня от этой встречи получился даже почище, чем у этого вражеского хряка. Лежу я себе, размышляю, значится, как бы мне из такого позора выкрутиться.
А мужики меня тем временем в избу тянут, уложили прямо на перину. Бабки соседские голосют, причитают. А моя – хоть бы словечко. Хоть слезинку бы! Взяла меня за руку, смотрит и молчит. Приоткрыл я снова один глаз. Гляжу – такая тоска у ней по лицу разлилась! Глаза глядят – прямо сердце вынают! Пожалел ее, аж чуть сам не заплакал. А соседки не унимаются. И «на кого ж ты нас покии-и-инул!» – голосят. И «молодой-то совсем бы-ы-ыл!». У меня от таких слов аж в носу защипало. Бабку жалко, а себя еще жальче. И впрямь – молодой ведь совсем еще. Не по́жил почти. А вот моя бабка молчит и молчит. И тут, Кирюха, такая обида меня на нее взяла!
«Что ж ты, – говорю, – старая? Чужие старухи по мне вона как убиваются, а ты и слезинки не уронишь?»
Помолчала она, в сторонку отошла. Чужие бабки кудахчут. Радуются, значит. А моя – на тебе! Разревелась в голос. Протекло хуже, чем с этой вот крыши в грозу. Ой, долго ревела… Встал я, прошелся. Вижу, окончательно живой. «Иди, – говорю, – бабка, хоть на улицу. Огород, что ли, полей, раз воды в тебе такая прорва пропадает!» Тут вот она снова за кочергу и ухватилась…
