— Нет, но это не трудность. Не переживай, через Админу найдём.
— А почему не отдать Хайдарру лично, раз уж мы туда едем? Ты, наверно, знаешь, где он живёт?
— Он, скорее всего, уже уехал обратно на Восток.
— Ваал мой, с тобою, Миланэ, перед Приятием такое творится, что хоть рычи, хоть убегай…
— Арасси, поехали. Надо… Ты согласна?
— Будто у нас есть выбор.
Миланэ была бесконечно благодарна за это «у нас».
«Она самая лучшая, превосходная подруга», — подумалось.
— Тогда собираемся.
— Прямо сейчас? Да? Хорошо.
Миланэ сошла вниз; были опасения, что мать куда-то ушла, и как всегда, до самого вечера её не будет, но нет — она здесь, на кухне; одета обычно, для работы по хозяйству, только — о, странность! — сидит у стола, подперев подбородок ладонью, и смотрит в окно. Видеть маму незанятой в это время дня и в такой обстановке было столь неожиданным, что Миланэ изумлённо-испуганно окликнула её:
— Мама?
— Да, доченька?
Миланэ присела возле неё, притихнув. Смилана несколько мгновений смотрела ей прямо в глаза, а потом продолжила созерцать заоконные дали.
— Мам, я должна кое-что сказать. Мы…
— Я тоже должна кое-что сказать. Давно уже.
— Я вовсе не обижаюсь на Дайни. И мам, хочу вам оставить десять тысяч, так что вы сможете без труда…
— Что? Какие ещё десять тысяч? — аж оскалилась мать.
— Империалов, мам.
— Даже не вздумай, — решительный жест протеста.
— Но вы с отцом ведь действительно хотите мне оставить этот дом, хоть он мне… — Миланэ умолкла, побоявшись сказать оскорбительное «не нужен». — Дайни чувствует себя обиженной, а у неё дети, семья… мам. Сделайте её наследницей нашего дома.
— Мы ей и её дармоеду дом построили, — обозлилась Смилана. — Так что даже не вспоминай. Никаких — слышишь, никаких! — денег я с отцом не возьмём. И сестре не вздумай ничего давать. Они тебе пригодятся. Поезжай в Марну, обустраивайся. У нас тут всё более чем хорошо. Я тебе все эти года мало что могла дать… так тем более не буду забирать.
— Мам, ну о чём ты…
— Но я вовсе не об этом хотела поговорить.
— И о Приятии не беспокойся, мам. И патрон у меня очень хороший.
— Да, да… Слушай, Миланэ-Белсарра, дитя моё, я тебе должна что-то рассказать.
Взгляд матери скользил по всему вокруг, словно не решаясь на главное. Миланэ уселась поудобнее, приготовилась слушать.
— Я много-много лет скрывала это, и мне кажется — небезуспешно. И это стоило мне много душевных сил, а бессонных ночей — не счесть. Не знаю, поверишь или нет, но я целый год раздумывала, должна ли ты это знать. А до этого, что говорить, воля была лишь такова: никогда-никогда-никогда не расскажу… Но ты уже скоро пройдёшь своё Приятие, ты — взрослая львица, и должна знать. Имеешь право…
По столу ею передвигались различные предметы, то бишь чашечки, блюдца, небольшой чайничек, пустая ваза. Терпеливо наблюдая за этим хаосом движений, Миланэ начинала понимать, что мать имеет сказать нечто действительно важное, а не какую-нибудь светлую банальность или уже спокойное — после вестей о патроне — беспокойство.
— Мой супруг, Далиан — настоящий отец для Дайнэсваалы. И он — любящий папа для тебя, он всегда любил тебя и — верь — никогда не сказал о тебе худого слова. Для него ты — родная, истинная дочь, самая любимая, самая лучшая. Как и для меня. Но он — не тот, кто дал тебе жизнь. У тебя течёт кровь другого льва.
— Кто? — запнулась Миланэ, задав вопрос вместо «чья?».
— Его зовут Нинталу. Не знаю, что с ним и где он сейчас. Последний раз мы виделись двадцать лет назад.
Миланэ с великим удивлением заметила в глазах матери не повинность или тяжесть признания, а нечто вроде озорных огоньков.
— Мам… но как так? Ведь вы с папой… ну, с моим папой, я имею в виду…
— Двадцать пять лет назад я поехала с супругом в Ходниан, — подняла ладонь Смилана, чтобы её слушали. — Тогда папа, то бишь Далиан, только обретался в жизни, да и жили мы в другом доме, как ты помнишь по моим рассказам. Он ездил к одному видному ростовщику, чтобы взять деньги под хороший залог и выгодный процент. Ростовщик этот был, к тому же, далёкой родней отца — то ли троюродный дядя, то ли… как-то так. В общем, он хорошо нас принял: не пустил нас ночевать в гостиный двор, предложив комнату.
— Это что, я дочь ростовщика из Ходниана? — очень тщательно спросила Миланэ, кусая себе клыками внутреннюю сторону губ.
— Что?.. — мать непонимающе навострила уши, а потом расслабилась. — Нет, нет. В то же время приехал Нинталу; он был знакомым ростовщика, ему было двадцать шесть, он крутился в торговле редкими товарами, плавал на кораблях… то ли морской торговец, то ли… я не знаю. Папа и ростовщик уехали смотреть залог, супруга ростовщика была в отъезде, а мы с Нинталу остались…
— Ты его знала до этого?
— Видела в первый раз, — пожала плечами мать, а потом вдруг схватила ладонь Миланэ и начала теребить на ней серебряное кольцо, будто на своей.
— И… — протянула дочь.
