— И я была добропорядочной андарианской хаману, что недавно принесла супружеский обет, чинно родила первую дочь и приглядывалась, когда появится вторая. У меня был хороший, порядочный, хозяйственный супруг. У меня всё было, и мне… и мне совсем не следовало соглашаться на приглашение сойти вниз и отужинать. Сложно сказать, почему согласилась. Видимо, кое-чего, Миланиши, мне не хватало в жизни. Может, тебя?
Миланэ выдохнула. Что она могла сказать?
— Я заявила, что не вправе хозяйничать в чужом доме, а потому не могу соорудить ему ужин. На что Нинталу ответил, что он — близкий друг хозяина, ему можно, и он сам всё сделал. Мне есть не хотелось, и я знала, что папа скоро вернётся, вот-вот. Но сошла вниз.
За окном было хорошо, светло; мать смотрела на этот свет, и Миланэ не видела на ней никакого раскаяния, а только след светлых воспоминаний. Мать, всегда беспорочная, вдруг показалась ей очень живой, ожившей хранительницей тайн, львицей, отрешённой от своих страстей, но прекрасно помнящей о них.
— Час, что мы провели за ужином, пролетел вот так — фух! И ты знаешь: я сразу влюбилась в него, по самые уши, — показала на свои уши, совсем такие, как у Миланэ, — вот так вот — раз! Не знаю насчёт него… понимаешь, я знала его час, и уже хотела уйти за ним, бросив абсолютно всё, куда угодно. Мы говорили, вроде ни о чём, но как мы говорили! Это было такое родство, такое… это была совершенно слепая влюблённость. Я ловила каждое слово, и он прислушивался ко мне, и я к нему, и он ко мне. Ты знаешь, мы как-то поняли — мы нашли друг друга, ведь в мире столько самцов и самок, знаешь, и одни подходят к друг другу лучше, иные — хуже, а тут…
Она вдруг засмеялась, совершенно искренне.
— Потом он дал мне горячего вина, и я пошла в комнату наверх, поскольку наступила ночь. Да, мне следовало сидеть, дожидаясь супруга. Я села так… на краешке кровати, вот так… — показывала мама, как она села. — И начала реветь, потому что всю жизнь делала лишь то, что нужно. Вся моя воля, все мои желания были изолганы.
Мама совершила необычный, совершенно нехарактерны жест: махнула руками возле головы, словно показывая, как мысли разбегаются из её головы.
— Вдруг входит Нинталу, — беспомощно призналась она. — Я сказала, что они сейчас вернутся, и… А он сказал, что они вернутся только завтра. И так подошёл, знаешь… я тебе расскажу, ты уже не маленькая… вот как меня взял за подбородок, а меня всю в жар, всю в жар…
Миланэ узнала всю себя. У неё тоже эта слабость с подбородком; у большинства такой жест вызовет возмущение или недовольство, а Миланэ таяла; возьми за нижнюю челюсть, даже чуть придуши — она сладко оцепенеет; у самок иногда бывают настолько необычные предпочтения и слабости, что никогда не угадаешь. Тем не менее, её в своё время угадал Тай и хорошо пользовался этим.
— Как с ним было, мама?
— Как с ним было? По-настоящему. Дико.
— Откуда он знал, что они задержатся? — спросила Миланэ, лишь чтобы спросить.
— Не знаю. А затем прошло два сезона, и родилась ты. Так и… вот так.
Что ж, вот так история.
— Ты его видела после этого?
— Нет. Нинталу на следующий день тоже уехал, как и мы.
— А как вы простились?
— Сказали друг другу «До свидания», правда, папа — ну, Далиан — спросил после этого, не плохо ли мне.
— Папа знает?
— Нет.
— А ты знаешь, где… Нинталу?
— Нет.
— Мам, давай узнаем о нём.
— Как?
— Я возьму Карру. Ещё на пропавших хороша мантика на крови, хотя… даже не знаю… пожалуй, Карра лучше… я сейчас приду.
Миланэ быстро вернулась со второго этажа вместе со знаками Карры-Аррам.
— У тебя есть какая-либо вещь от него? Что угодно, — осведомилась, севши обратно за стол.
— Откуда, что ты, — усмехнулась мама.
— Я его совсем не знаю, — призадумалась Миланэ, медленно тасуя знаки. — Так спрашивать Тиамат очень трудно. Разве кровь близкого родственника, но… Не знаешь его родственников?
— Милани, ты — его дочь, — сказала очевидную вещь Смилана.
— Ваал мой… Прости, мам. Просто это как гром среди ясного неба…
Миланэ быстро проколола себе сирной палец; мать в испуге ойкнула; это выглядит довольно страшновато, но на самом деле, при должной сноровке, почти не больно. Пару капель крови она просто капнула в ближайшую чашку, придвинув к себе, и поставила по центру стола. Стасовав, начала делать расклад знаков, каждый раз вытаскивая один из них, удерживая колоду над чашкой.
— Он жив. Относительно здоров, — первым делом заключила Миланэ.
— Таааак… — сказать, что матери стало любопытно — ничего не сказать. Она подалась вперёд.
— Он сейчас посреди воды. Много воды. Море. Он — мореход, — вытащила следующий знак Миланэ.
— Да-да, как-то так.
Миланэ сгребла знаки, что успела вытащить, вернула их в колоду, а потом вновь разложила, целых три.
— У него есть львица.
— Супруга?
— Нет. Они так, просто вместе. Моложе его.
— Вот как.
— Этот как-то не очень видно… А! Он из Хустру? Он — хустрианец?
— Да.
— Значит, я — наполовину хустрианка?
— Да.
— Ваал мой, а все в Сидне называют меня самой настоящей андарианкой… В пример ставят.
— Прости меня, Милани.
