Чем обернулись для него те годы постоянного унижения? Говорят, что детская память забывчива и всепрощающа. Может быть, и так. Николай не таил в душе зла ни на Димку, ни на прочих своих былых обидчиков. Но он с горечью сознавал, что именно тогда он научился смиряться перед более сильным и улыбаться, когда его обижают. У него не хватало мужества восстать против духовной тирании Димки, он лишь тешил себя надеждой, что это скоро кончится, и терпел. Но это не кончилось и после того, как не стало Димки. Просто его место заняли другие люди. Везде, где бы Николай потом ни был, находились желающие подчинить его своей воле. А он, наученный горьким опытом, знал, что проще будет уступить. И уступал. Сначала незаметно, затем все более откровенно, пока с ним совсем не переставали считаться, воспринимая чуть ли не как самый подходящий объект для разного рода притязаний. Ему же это было почти безразлично. До того дня, когда он встретил Ирину. Тогда он будто начал возрождаться и с некоторым даже удивлением чувствовал, как в нем сквозь пласты былой апатии пробиваются ростки уверенности в себе, в своих силах и в своем праве никого и ничего не бояться.
Они познакомились на первом курсе университета, на сельхозработах. До совхоза, на полях которого студентам предстояло работать целый месяц, пришлось добираться сначала полсуток на поезде, потом еще несколько часов на автобусах. В поезде ехали в общем вагоне, набилось в него столько, что не повернуться, но было весело. Пели под гитару, всю ночь не спали. Чем дальше от города, тем сильнее дух романтики кружил им головы.
Совхоз затерялся в глухомани, вокруг на десятки километров только тайга, непроходимые буреломы и топкие болота. Лишь тонкая нитка грунтовой дороги связывала его с остальным миром. По ней один раз в день курсировал маленький тряский автобус, но и он часто ломался, и тогда всякая связь обрывалась. Из примет цивилизации в деревеньке имелись магазинчик, почта-телеграф в покосившейся избе и клуб с кинозалом на двести мест. Одиннадцать месяцев в году клуб пустовал, с приездом студентов в нем каждый вечер устраивали танцы. Раз в неделю кинопередвижка привозила новый фильм. Этим и ограничивался нехитрый набор развлечений. Все остальное время трудились, кроме воскресных дней, когда студенты старались отоспаться и отмыться за всю неделю. Из городской дали сельская жизнь виделась им в несколько ином свете.
Романтический угар вскоре прошел, зато остались тяжелые мешки с картошкой, скрипучая пыль на зубах под палящим солнцем, липкая грязь на поле после дождя, общие отхожие места, неотапливаемые бараки, продуваемые по утрам ледяными сквозняками, а хуже всего – постоянное чувство голода, особенно по ночам. Голодные спазмы терзали желудок, привыкший к обильной и регулярной пище, и Николай, лежа в темноте под одеялом, часто беззвучно плакал, вспоминая мамины пирожки. Уже через неделю его пухлые щеки обвисли складочками, он перестал бриться и даже умываться, и начал походить на бродягу из любимого маминого индийского фильма с Раджем Капуром в главной роли.
В один из вечеров Николай сидел на берегу быстрой речушки, протекавшей неподалеку от их студенческого лагеря, и обдумывал план побега. Он знал, что его могут исключить из университета, но уже не боялся этого. Смеркалось. Он бросал камешки в воду, наблюдая, как они, булькая, тонут, и не заметил тихо подошедшую к нему девушку. У нее были длинные черные косы, удлиненный овал лица и светлые глаза. Но все это Николай рассмотрел позже, а тогда он только нахмурился, недовольный тем, что нарушили его одиночество, и отвернулся.
– Я не помешаю тебе? – спросила девушка. – А то мне одной страшно.
Ее откровенность обезоружила Николая, и он даже подвинулся, освобождая девушке место на бревне, на котором до этого сидел. Она присела рядом. Они долго молчали. Шумел в кустарнике поднявшийся на закате ветерок, в небе светил месяц, и Николай впервые за последние дни чувствовал себя спокойно. Он с удивлением отметил это и спросил:
– Что, тебя тоже допекли?
– Нет, – ответила она и улыбнулась. – Просто ты выглядел таким несчастным, что мне стало жалко тебя. Ведь сейчас тебе уже не так грустно, правда? Ну, скажи мне, о чем ты думал?
Николай хотел было обидеться на «жалко», но почему-то передумал. У девушки оказался мягкий грудной голос, который было приятно слушать, независимо от того, что она говорила. Внезапно он почувствовал к ней необъяснимое доверие и рассказал о предполагаемом побеге.
– Это потому, что ты всегда один, в голову тебе и лезут всякие плохие мысли, – выслушав его, сказала девушка. – От одиночества люди даже сходят с ума. Подружись с ребятами.
– Они не уважают меня, – признался Николай ей в том, что никогда бы не открыл никому другому. Студенты дразнили его «маменькиным сынком» и не признавали за равного. Это началось с первых же дней.
– Ты сам избегаешь всех, – мягко укорила его собеседница. – Почему они должны уважать тебя, а ты их нет? Протяни руку первый, и ты увидишь – ее пожмут.
