И дед проснулся, открыл глаза и увидел, что солнце лижет окно пламенными языками, лезет на изголовье. Дед соскочил с кровати и побежал на кладбище следом за гонцом, прибежал на кладбище и увидел, что надгробие у дядиной могилы повалено, а вокруг собралась уже целая толпа деревенских. Спуск в могилу снова раскопали, и по обе стороны от спуска громоздились кучи земли. Дед разулся, босиком спустился в могилу и увидел дядю с Линлин: воры бросили их тела на землю, а драгоценную пару резных гробов из тысячелетнего дерева гинкго забрали с собой. Сигареты, вино, одежду и драгоценности унесли вместе с гробами. А роскошные городские панорамы, украшавшие левую стену, грабители сбили заступом, и дядина голова лежала в куче земли, земля осыпалась ему на щеки, на закрытые веки. Богатые городские улицы и кварталы на правой стене разрушило землетрясением: дома рухнули, улицы осыпались, превратились в груду глиняных осколков и битых черепков, и Линлин лежала, укрытая этими черепками.
Могила была разграблена.
Разграблена до основания.
А от руин тянулся прохладный запах гнили.
Дед все стоял у входа в могилу, стоял как вкопанный, и пока он так стоял, ему вспомнился стишок, гулявший по равнине во времена его детства. Стишок, который поколениями передавался из уст в уста:
Пришла большая засуха.
И настала такая сушь, словно равнину выжгло огнем. Словно на небо вышло сразу восемь, а то и десять солнц. Последний дождь пролился в начале четвертого месяца, и до самой середины осени на равнине держалась сушь, равнина не видела ни капли воды. Целых полгода не видела ни капли воды. Поначалу люди не знали, что грядет большая засуха, и выдумывали разные хитрости, чтобы полить пшеницу: рыли колодец, подгоняли трактор к краю поля, подключали двигатель к насосу и выкачивали воду. Но к середине лета, когда пшенице пришла пора набирать колос, колодцы в деревне пересохли.
Река была далеко, а колодцы пересохли.
Пшеница выросла по колено, но увядала день ото дня. Первое время за ночь она успевала напиться прохлады, и поутру пшеничные листья слабо зеленели. Но скоро даже ранним утром в полях стало не увидеть зелени, а ночная прохлада лишь немного смягчала листья на сухих стеблях, и стоило солнцу оторваться от восточного горизонта и с грохотом вспыхнуть на небе, как листья на пшенице вяли. Листья на пшенице сохли, и колоски жухли. Висели на стеблях, чуть только тронь – сыплются на землю, и с каждым порывом ветра от пшеничных полей, от сухой травы поднималось светло-серое, пропахшее гарью марево.
И по равнине докуда хватало глаз расстилалась жухлая белизна.
Деревья в селах и вдоль дорог – павловнии, мелии, красные туны и софоры – с рассвета и до заката стояли со скрученными листьями. С сухими скрученными листьями. Корни у софор не доставали до воды, и с ветвей летела желтая листва, словно на смену лету уже пришла осень. У вязов корни уходят глубже, потому и листья на них не пожелтели, зато покрылись полчищами насекомых, как будто в целом мире не осталось больше зеленой листвы. Кроны у вязов кишели мелкими зелеными вредителями, крапчатыми червячками, божьими коровками и даже огромными белоснежными гусеницами с зеленым отливом на брюшке, толщиной эти гусеницы были со столовую палочку, а длиной с человечий язык и ползали по веткам, будто цари насекомых, пожирая листву вместе с прожилками.
Раньше под иными деревьями встанешь, и даже солнца не разглядеть, а теперь встанешь под такое дерево, задерешь голову, а солнце бьет по лицу наотмашь.
Кроны у вязов стали унизаны гусеницами, пройдешь под деревом – а они сыплются вниз, остукивают тебя по голове и плечам, словно колотушка для гонга.
Села и деревни из черно-зеленых сделались лысыми и прозрачными, изошли на прозрачный свет.
Все посевы погибли, докуда хватало глаз расстилалась жухлая белизна.
И трава погибла, докуда хватало глаз расстилалась жухлая белизна.
А если где трава не погибла, там среди жухлой белизны виделись бледно-желтые пятна.
И деревья – если где не погибли, то сбрасывали листву, не в силах ее прокормить, оставались только корни, голые ветви и ствол. Цикады от засухи не гибли, а еще больше плодились и стрекотали сутками напролет. Днем их стрекот казался вездесущим, как острый перец, развешанный сушиться по двору; ночью голоса редели и напоминали висящие в пустоте виноградные гроздья.
Панцири цикад на деревьях, золотистые панцири, дружно сияли на солнце.
Сияли золотым светом.
Днем по равнине гулял запах гари, как будто где-то занялся пожар. Встанешь у края деревни, посмотришь вдаль – всюду клубится дым. А с закатом по земле разливался огонь, но дым пропадал, только тлели алые уголья.
Вся земля была в алых угольях.