Только люди ушли из Динчжуана, и улицы лежали в тишине, будто мертвые. Ни людей не осталось, ни скота. Ни кур, ни уток, ни свиней, ни собак, ни кошек, никого. Только писк воробьев изредка сыпался на землю, точно осколки битого стекла. Да показалась на улице чья-то собака, до того худая, что видно было, как ходят под шкурой ребра. Собака вышла из ворот Чжао Сюцинь и встала посреди дороги, молча разглядывая деда, постояла так и ушла, повесив хвост.
Скрылась в одном из переулков на Новой улице.
Дед встал в начале деревни и растерянно огляделся по сторонам – Динчжуан казался таким чужим, будто он забрел по ошибке в чужие места. Наконец дед узнал старый скособоченный коровник у дороги – коровник ничуть не изменился, был таким же старым и скособоченным. Поперек обшарпанных стен, сложенных из сырых кирпичей пополам с обожженными, лежала оставшаяся от крыши балка, словно столовая палочка, которую бросили на край растрескавшейся миски.
И бетонная дорога, которую много лет назад деревенские построили сообща на кровяные деньги, тоже была на месте. Только теперь ее укрывал толстый слой земли, хоть пшеницу сажай. Но под землей по бетону по-прежнему змеились трещины, изрезывали бетон вдоль и поперек.
Змеились по бетону, точно реки по атласу.
И дом Ма Сянлиня ничуть не изменился. На высоких воротах смутно виднелись остатки белых траурных свитков. Калитка была приоткрыта. Дед постоял у ворот, толкнул калитку, прошел во двор и крикнул:
– Эй, хозяева!
Никто не ответил. Будто померли.
Дед толкнул соседние ворота:
– Ван Баошань! Ван Баошань!
И снова никто не ответил. Будто померли. Только две мыши выбежали на крик, недобро глянули на деда и снова юркнули в дверь.
И в следующем доме было пусто.
И скоро дед понял, что в деревне никого не осталось.
Понял, что деревня вымерла. Что стоило лихоманке разгуляться по равнине в полную силу, и все больные сошли под землю, а живые разъехались.
Разъехались кто куда.
Засуха прошлась по деревне, не оставив живой души, словно ветер, что сорвал с деревьев листву. Загасил все огни в лампах. И дед ходил от двора к двору, от крыльца к крыльцу, звал соседей, пока не охрип, но созвал только стайку собак, трусивших следом, помахивая хвостами.
Заходящее солнце стелилось по улицам, словно гладкое полотно алого шелка, что три месяца назад укрывало мой золотой гроб. Полотно ложилось на дороги, деревья и крыши, едва заметно шурша, как шуршат, касаясь земли, куриные перья.
Дед вышел на Новую улицу. Сначала заглянул домой к дяде – после дядиной смерти туда заселился Дин Сяомин, но теперь и он уехал.
На воротах висел сиротливый замок.
Наш дом стоял на месте, три этажа по-прежнему упирались в небо, но в доме не осталось ни ворот, ни дверей, ни оконных ставен.
Всë давно растащили.
А двор только похорошел, во дворе густо зеленел котовник. И воздух был напоен грубым и тяжелым, прохладно-пьянящим ароматом.
Дед вернулся в школу. Он шел через Динчжуан, словно одинокий путник через бескрайнее горное ущелье. Шагал по дороге из деревни в школу, словно одинокий странник по пустыне. По безлюдным пескам старого русла Хуанхэ. Солнце густо и безмолвно алело. С равнины налетал прохладный ветер, и дед шагал, рассекая запахи увядшей и народившейся травы, словно плыл по реке, в которой мутный поток мешается с чистым.
Барханы старого русла вдалеке не то опустились и поредели, не то выросли и отучнели.
А в школе все было по-прежнему. Только двор зарос травой.
Над травой летали кузнечики, мотыльки и стрекозы.
Дед устал. Очень устал, он зашел в сторожку, бросил взгляд на пришпиленные к стене пыльные грамоты за звание образцового педагога и без сил повалился на кровать. И уснул. Уснул и