Сказав так, отец пошел к деревне следом за толпой. А дед остался у пустой могилы, остался стоять там, где недавно был золотой гроб, и лицо его вдруг набухло дубовой сизостью, слова отца ударили его, словно обухом, напомнив о чем-то забытом, и сердце у деда гулко застучало, а на лице и ладонях с грохотом выступил пот. И тогда дед перевел взгляд со спины моего отца на удаляющийся гроб, на толпу за гробом и увидел, что гроб снова накрыли широким куском красного шелка, и он стал похож на свадебный паланкин, в котором несут невесту. На костер, пылающий между небом и землей. В ярком солнечном свете над равниной мрела прозрачная сияющая дымка. Разбросанные по округе Лючжуан, Хуаншуй и Лиэрчжуан затихли под солнечными лучами, и даже коровы с овцами, что паслись промеж барханов и жевали сухую траву, будто онемели. Лишь цикады на поредевших деревьях пели не умолкая, и их обжигающие голоса звенели у деда в ушах вперемешку с нескончаемым треском петард. Дед обернулся к моей разверстой могиле, и его оглушило запоздалым пониманием, что меня унесли. Что отец унес меня из деревни. В Динчжуане и в школе у деда не осталось больше родных, никого не осталось. И только теперь я разглядел, что голова у деда стала совсем седой, его растрепанные волосы торчали к небу, похожие на белоснежного ягненка, которого подняли повыше, чтобы швырнуть с размаху о землю, а старое, исписанное морщинами лицо дышало увяданием, словно сухая, покрытая бесчисленными трещинами земля. А в глазах деда – в его устремленных на гроб, устремленных на толпу глазах не было ни слез, ни боли, ни обиды, а только невыразимое отчаяние, глаза его смотрели, как два пересохших колодца, которым вовек не дождаться воды.
А меня уносили все дальше и дальше, и когда уже нельзя было разглядеть дедова лица, я закричал из гроба, закричал что было сил:
Дедушка! Дедушка!
Закричал изо всей мочи:
Дедушка! Я туда не хочу! Не отпускай меня! Спаси!
Закричал страшным голосом:
Спаси меня, дедушка! Спаси меня скорее!
Дедушка, спаси! Спаси меня!
Дедово лицо вдруг потемнело, руки задрожали, он подобрал с земли чью-то дубинку из каштана, дубинку толщиной с запястье, и скорым шагом пошел догонять толпу. Догонять гроб. Сбиваясь на бег, дед поравнялся с хвостом процессии, замахнулся длиннющей каштановой дубинкой и огрел моего отца по затылку. Огрел по голове. Отец даже не успел оглянуться, даже крикнуть не успел, только качнулся и мягко повалился на землю, словно мешок с отборной мукой тончайшего помола.
