Сны деревни Динчжуан полностью

Отошел на другой день после вырубки. А накануне дед явился к моему дяде и сказал: «Попроси у Линлин красную шелковую курточку, подарим ее Дэцюаню».

И дядя пошел в родную деревню Линлин. Пошел тем же вечером, мог бы тем же вечером и вернуться, дорога недалекая, туда и обратно всего двадцать ли, чуть больше двадцати ли, но решил заночевать у родителей Линлин и в Динчжуан возвратился только следующим утром. Утром Чжао Дэцюань был еще живой, но когда дядя передал его жене красную ватную курточку, Чжао Дэцюань улыбнулся и тихо отошел.

И даже когда его положили в гроб, а гроб опустили в землю, лицо Чжао Дэцюаня сияло алой улыбкой, в цвет шелковой ватной курточки.

Дядя с Линлин снова зажили вместе.

Зажили вместе, как муж с женой.

Никто и подумать не мог, что им хватит наглости зажить вместе на глазах у всей деревни.

Они были как песок и вода: стоит ручейку свернуть на песок, а песок уже затянул его в себя. Как магниты с разными полюсами: едва коснулись друг друга, бац – и уже склеились вместе. Как семена травы и желтозем: ветер уносит семена, но стоит ему затихнуть, и семена падают в землю, падают в песок и пускают корни.

Муж избил Линлин, свекровь выгнала ее из дома, отправила к родителям. Выгнала и выгнала, а как выгнала, стала искать сваху, чтоб сговорила Дин Сяомину новую невесту. Линлин болеет, да не чем-нибудь, а СПИДом, скоро ей помирать, а она завела шашни с мужниным братом, как тут было ее не избить. Как было не прогнать к родителям. Как было не задуматься о новой невесте для Сяомина, здорового парня, которому еще и тридцати не сравнялось. К невесте главное требование – чтоб не болела лихоманкой, а со свадьбой можно повременить до смерти Линлин, а можно и не откладывать, прямо сейчас развестись с Линлин и сыграть свадьбу. Родители Линлин – люди понимающие, они сватье так и сказали: «Мы дочь плохо воспитали, так что пускай Сяомин женится, а если за невесту большой выкуп попросят, отдадите им наши подарки».

И мать Сяомина стала искать сваху, чтобы сговорила Сяомину новую невесту.

А за Линлин пришли из родной деревни, выбранили и увели из Сяоминова дома.

Но весна наступила, никого не спросив. А на смену весне уже поспевало лето. На улицы пришло тепло, пришла жара, деревенские давно переоделись из ватных курток в свитера и фуфайки, и когда настала пора переодеваться в легкие рубашки, Линлин явилась в Динчжуан за своими летними вещами. Уложила их в узел и понесла за ворота мужниного дома. Свекровь проводила ее до ворот и спросила, буравя глазами битком набитый узел:

– Линлин, а ты чужого добра, случаем, не прихватила?

– Нет!

– Сяомину скоро новую невесту сосватают, если ты к тому времени еще не помрешь, должна будешь на развод явиться.

Линлин молча стояла на деревенском перекрестке в двух шагах от ворот, и ей было видно даже стыки между плиткой, покрывавшей стены мужниного дома, стыки эти будто нарисовали тушью, такие они были черные, ровные и блестящие.

Постояла немного и пошла своей дорогой.

Пошла из деревни.

Бетонная дорога из Динчжуана ровно тянулась среди полей, возвышаясь над ними на полчи, а то и больше. В прежние годы по обе стороны дороги были вырыты дренажные канавы, а по краям канав росли черные тополя. Но теперь деревенские вырубили все тополя за околицей. И канавы зарастали сорной травой. Налетал ветерок, и трава радостно качалась, шелестела: хуа-хуа, ли-ли, хуа-хуа. Пшеница в полях вдоль дороги вытянулась уже в полный рост, и стебли ее были жесткими, словно проволока. В полях бродили деревенские, поливали посевы. Был полдень, солнце нещадно палило, и облысевшая дорога жгла ноги не хуже огня. Линлин шагала домой, язвы на лице зудели, но она их не скребла, а только тихонько гладила, как гладят щечки у новорожденного. Так она и шагала, медленно шагала домой, едва переставляя ноги, поглаживая язвы, понурив голову, и пока она так шагала, кто-то ее окликнул.

Ее окликнул мой дядя. Голос его прозвучал не тихо и не громко. И упал Линлин прямо на макушку.

– Линлин…

Линлин замерла на месте.

И увидела в нескольких шагах перед собой моего дядю: он совсем не изменился, и на лице его по-прежнему лежала предсмертная тень. Так все и было, дядя с Линлин стояли посреди дороги и глядели друг на друга. Поглядели, и Линлин торопливо обернулась назад.

– Никого нет, – сказал дядя. – А хоть бы и есть, какая разница.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Линлин.

Дядя уселся на обочине.

– Узнал, что ты в деревне, решил тебя подкараулить.

– Зачем?

– Садись рядом.

Линлин заколебалась.

– Сун Тинтин к родителям ушла, да там и осталась, – сказал дядя.

И Линлин села рядом.

Они долго молчали, и наконец дядя спросил:

– Ты за летними вещами приходила?

– Ага. – И Линлин тронула узел с одеждой.

– Как здоровье? – спросил дядя.

– Да так же.

– И у меня так же. Зиму с весной пережили, значит, и лето переживем.