– Тетушка, если вы драться пришли да браниться, вот он я. Это я охмурил Линлин, она шла себе в родную деревню, а я ее подстерег и сюда затащил.
– Пусть выходит! – вытаращилась на него мать Дин Сяомина.
А дядя говорит:
– Теперь она моя жена, если есть что сказать, говорите мне.
У матери Сяомина глаза на лоб полезли.
– Жена? Пока она с Сяомином не развелась, она Сяоминова жена, а моя невестка. Бесстыжий ты, Дин Лян, брат у тебя уважаемый человек, отец всю жизнь ребятишек учил, в кого же ты уродился такой бесстыжий?
А дядя ухмыляется:
– Тетушка, вы теперь поняли, какой я бесстыжий, вот и ладненько. Браните меня и бейте сколько влезет. Хоть до смерти забейте, до смерти забраните, а как набранитесь да палкой намашетесь, Линлин будет моя.
Старухино лицо из синего стало лиловым, белым, багровым, черт знает каким. То синим, то белым, а то багровым, как будто дядя мой опозорил ее перед деревней, как будто плюнул ей в лицо, – у матери Сяомина и губы затряслись, и руки. Как его после такого не выбранить, как не отходить палкой? Если не выбранить и не отходить, что люди скажут? И мать Сяомина в самом деле крепко выругалась и замахнулась палкой.
А дядя скрестил руки на груди и опустился перед старухой на корточки:
– Тетушка, бейте. Хоть до смерти забейте.
Старухина палка зависла в воздухе. Его бить хотят, а он уселся на корточки и говорит: бейте. А может, мать Сяомина и не хотела бить моего дядю, только выбранить хотела как следует, отвести душу, чтобы не осрамиться перед деревенскими. Если его не выбранить, как потом людям в глаза смотреть? Не хотела она бить моего дядю, а он уселся на корточки и говорит: бейте, да еще тетушкой называет, говорит: хоть до смерти забейте, – и как после такого его ударить? Потому старухина палка и зависла в воздухе. Весеннее солнце поливало гумно прозрачным глянцевым светом. Поливало гумно, поливало поля, и пшеница в полях сияла маслянистой зеленью. И чей-то баран – кто-то до сих пор как ни в чем не бывало держал баранов, – чей-то баран, поблеивая, щипал пшеничные колоски, и его «мэ-э-э» летело над равниной, как шелковая лента по ветру.
Дядя сидел, скрестив руки на груди, и ждал удара.
Но мать Сяомина вдруг бросила палку и прокричала:
– Глядите-ка, все глядите сюда! Полюбуйтесь, мужик называется! Из-за какой-то шлюхи, из-за бесова отродья уселся на корточки и говорит – бейте!
Оглянулась на людей и орет во всю глотку:
– Глядите! Глядите сюда! Да позовите больных из школы, пусть полюбуются! Пусть посмотрят, какого сына воспитал мой братец Шуйян, даром что всю жизнь в школе проработал! Из-за бесова отродья последний стыд растерял!
Так она кричала, отступая в деревню, словно и в самом деле пошла собирать народ, чтоб они полюбовались на моего дядю. Шла и кричала, а толпа, целая толпа зрителей, сбежавшихся на представление, тянулась за ней к Динчжуану, то и дело оглядываясь на моего дядю. Вот они снова оглянулись и увидели, что дядя поднялся с корточек, впился глазами в спину матери Сяомина да как закричит:
– Тетушка!.. Вы меня сегодня и обругали, и опозорили по самое не хочу, так что мы квиты, Линлин теперь моя, хоть живая, хоть мертвая. А если вы не уйметесь и снова к нам заявитесь, я уж вас по-другому встречу, не будь я Дин Лян!.
И дядя с Линлин стали жить в сарайке на гумне, жить открыто и вольно, как муж с женой. Больше дядя ничего не боялся, а иной раз, проходя по деревне, даже песенки мурлыкал.
Деревенские старики, которые много всего повидали на своем веку, встречая дядю на улице, сначала молча глядели на него, а потом спрашивали осторожно:
– Лян… Если тебе надо чего, зайди ко мне да возьми.
Дядя остановится посреди дороги, растроганный чуть не до слез, поздоровается со стариком и скажет:
– Ничего мне не надо, дядюшка… Я так, вас посмешить пришел.
А тот ему:
– Чего ж тут смешного. Сколько ни живи, все равно помирать, а старику в чужие дела соваться негоже.
И у дяди по щекам покатятся слезы..
А кто-нибудь из молодых парней, увидев, как дядя тащит к гумну мешок с крупой или обеденный столик, а со лба его градом катится пот, молча подойдет и заберет у него поклажу, взвалит себе на плечи и скажет с упреком:
– Позвал бы меня, куда тебе больному тяжести таскать!
Дядя улыбнется в ответ:
– Ерунда! Думаешь, братишка твой совсем раскис?
Парень посмеется и зашагает рядом с дядей.
– Братец Лян, скажи правду, а лихоманка вам с Линлин в этих делах не мешает?
А дядя тогда прихвастнет:
– Не мешает, за ночь по два раза успеваем!
Парень встанет как вкопанный:
– Да ну?
А дядя ему говорит:
– Иначе стала бы Линлин со мной жить, свое доброе имя позорить?
Тут уж паренек поверит и обескураженно зашагает рядом с дядей.
На гумне разговор оборвется, а паренек уставится на Линлин со спины, глаз оторвать не сможет, и увидит, до чего же красивая у Линлин фигура: тонкая талия, крутые бедра, широкие плечи, а волосы – чернее черного, лежат волосок к волоску, стекают по плечам, будто вода. Паренек залюбуется волосами Линлин, а дядя подойдет и шепнет ему на ухо:
– Я сам расчесывал.
Тот чуть не поперхнется:
– Ну ты и кобелина!