А дед сам не свой бродит по Динчжуану, то к одному дереву подойдет, то к другому, словно хочет посмотреть на них в последний раз. Обошел деревню по кругу и снова вспомнил свой сон, как над землей по всей равнине распустились цветы, а под землей созрело золото. Ходит по улицам, будто в тумане, смотрит по сторонам, будто в тумане. Вот он снова вышел на главный перекресток и увидел, что на старой софоре, которую и втроем не обхватить, тоже появилось разрешение, и увидел Чжао Сюцинь и ее мужа Ван Баошаня, и еще двух здоровых братьев Чжао Сюцинь, которые пришли из соседней деревни и теперь перевешивали колокол со старой софоры на молоденькую. Вот они закончили с колоколом, и один из братьев забрался по лестнице на старое дерево, чтобы обрубить ветви, а второй вместе с Ван Баошанем схватился за лопату и стал подкапывать корни.
Дед только что проходил мимо, и софора спокойно стояла на месте, но вот он покружил по улицам и вернулся на главный перекресток, а ее уже рубят, уже пилят, уже валят. Дед стоял под старой софорой, макушкой касаясь провода, протянутого из соседнего дома. Лампочка на дереве висела мощная, ватт на двести, и на площадке под софорой, прежде служившей деревенским местом собраний, было светло как днем.
Дед говорит: Сюцинь, эту софору тебе выделили?
Сидевшая под лампочкой Чжао Сюцинь подняла к деду лицо с изжелта-красными пятнами волнения, беспокойства и неловкости от того, что ей досталось самое старое и самое большое дерево в Динчжуане, посмотрела на деда и сказала с улыбкой:
До чего же порядочные люди наши начальник Цзя и начальник Дин, в школе я всегда готовлю, что они пожелают, если им вина захотелось, я мигом закусочки соображу, а сегодня заикнулась только, что все большие деревья в Динчжуане уже раздали, осталась одна софора на главном перекрестке, и они без лишних разговоров подписали мне разрешение на сруб.
Дед стоял среди неумолчного шума топоров и пил и снова видел, как над землей по всей равнине распускаются цветы, а под землей зреет золото.
3И правда, за ночь в Динчжуане исчезли все деревья.
Остался один молодняк. Вроде говорили, что на сруб пойдут только самые большие деревья, толщиной с кадушку, но наутро люди проснулись и увидели, что во всей округе не осталось ни одного дерева толщиной хотя бы с чашку. А по улицам шуршали скрепленные печатями разрешения на сруб, словно листья, сорванные с деревьев ночным ветром. Весеннее солнце, как прежде, взошло над Динчжуаном, но принесло с собой не тепло, а зной.
Исчезли все взрослые вязы, софоры, павловнии, мелии, туны и тополя, остались только юные деревца со стволами не толще запястья, росли они редко, словно пшеничные всходы на пустыре, и рассветное солнце окатило людей знойными лучами, окатило деревню сухим жаром.
Утром люди поднялись с кроватей и встали в воротах, белея от испуга.
Безбрежно белея от испуга.
– Силы небесные, вон чего приключилось…
– Ети твое кладбище, вон чего приключилось…
– Ети твое кладбище, и правда, вон чего приключилось…
4Чжао Дэцюань отошел.
