Линлин обомлела, будто не ожидала, что дядя в самом деле назовет ее матушкой. Испуганно вскинула голову и вгляделась в дядино лицо, словно хотела прочесть по нему, шутит он или серьезно, и увидела прежнюю бесстыжую улыбку, нахальную улыбку, глуповатую улыбку, но, кроме неизбывного нахальства, проглядывало в дядиной улыбке и что-то честное. И, будто наказывая его за бесстыдство, Линлин тихо отвела дядину руку, когда он снова к ней потянулся, и от нетерпения дядя перестал улыбаться и серьезно посмотрел ей в лицо. И сказал, помолчав, сказал не тихо и не громко:
– Матушка…
Линлин ничего не ответила, но в обращенных на дядю глазах снова появились слезы. Она не позволила им упасть, помолчала немного и, будто в награду, будто в награду за то, что он назвал ее матушкой, взяла дядину руку и положила себе на грудь.
Все звуки в комнате смолкли, остались лишь голоса дяди и Линлин. Остались лишь голоса да скрип кровати. Чжи-чжи, та-та, скрипела кровать. Чжи-чжи, та-та, скрипела кровать, словно у нее вот-вот подломятся ножки. Но дяде с Линлин было недосуг думать про сломанную кровать, они повалились в постель и будто обезумели.
Обезумели от своего занятия.
От своего безумного занятия.
Одеяло сбилось и улетело под кровать. Им было не до одеяла, пусть летит под кровать.
И одежда их тоже полетела под кровать. Им было не до одежды, пусть летит под кровать.
Они обезумели от своего занятия, и все вокруг летело под кровать.
Они окунались в безумие, и все вокруг летело под кровать..
Когда Линлин проснулась, солнце было уже высоко. Вчерашнее безумие так ее утомило, что она надеялась уснуть и больше никогда не просыпаться, но наступило утро, а Линлин с дядей были все еще живы.
Она проснулась раньше дяди, его храп густой кашей обмазывал стены сарайки, а Линлин вспоминала вчерашнее безумие, как он называл ее матушкой, а она его батюшкой. Как они называли друг друга и как безумствовали. Батюшки, матушки, как они безумствовали. И, вспомнив вчерашнее безумие, вспомнив, как они называли друг друга, Линлин залилась краской, улыбнулась, потихоньку встала с кровати и неслышно открыла дверь – ворвавшийся в комнату свет оттолкнул ее назад, Линлин покачнулась, но удержала равновесие и увидела, что солнце подбирается уже к середине неба – значит, скоро полдень. Пшеничные поля за гумном пышно синели, а над ними витал золотистый запах. В Динчжуане было, как всегда, тихо. И среди этой тишины из деревни к полям двигалась целая процессия с лопатами, веревками и похоронными носилками. Люди в процессии большей частью молчали. Кое-кто был облачен в белые траурные шапки, в траурные платья, большей частью люди молчали, шагали себе с одеревенелыми лицами, никто не скорбел, но никто и не радовался. Только двое с лопатами переговаривались, посмеивались, один говорит: не смотри, что погода стоит хорошая, а пшеница пошла в рост. Осенью придет страшная засуха. Другой спрашивает: это почему? А тот ему: так в «Десятитысячелетнем календаре» сказано. Сказано, что год с шестым високосным[27] всегда засушливый. Переговариваясь, они поравнялись с гуменной сараюшкой, и Линлин увидела, что это идут соседи Дин Сяомина. И крикнула:
– Дядюшки! А кто помер?
– Чжао Сюцинь!
Линлин так и обомлела:
– Я же ее на днях здесь видела, она мешок с рисом из школы несла.
А сосед говорит:
– Ей еще повезло, считай, больше года с лихоманкой прожила. Но этот самый мешок ее и доконал, принесла она его из школы, поставила у двери, не успела оглянуться, как свинья подобралась к мешку и давай рис жрать. Сюцинь рассердилась на свинью, гонялась за ней по всей деревне, хребет ей в кровь исхлестала, но пока гонялась, так устала, что у самой кровь желудком пошла, вот позапрошлой ночью она и померла.
Линлин не двигалась с места, на лице ее застыла синева, и ей померещилось, что в ее желудке тоже плещется кровь. Она ощупала языком нёбо и десны, крови на них как будто не было. Страх отступил, но сердце не слушалось, заполошно скакало в груди, и Линлин схватилась за угол сараюшки.
Сосед говорит:
– Обед еще не варила?
– Вот собираюсь.
И деревенские ушли. Похоронная процессия ушла. Линлин проводила ее взглядом и хотела было вернуться в дом, но тут увидела Дин Сяомина: он почему-то отстал от соседей и с лопатой в руке шел в самом хвосте процессии. Линлин хотела юркнуть в дом, но было поздно, Дин Сяомин ее заметил, и ей ничего не оставалось, как поднять глаза и спросить:
– Помогать идешь?
А Сяомин посмотрел на нее и сказал:
– Тетушка Сюцинь померла, хотя у нее и дом был, и семья, и дети. А ты живешь тут как дух неприкаянный и до сих пор небо коптишь! Чего же ты никак не подохнешь? – Сяомин почти кричал, и его слова картечью летели прямо в лицо Линлин. Не дожидаясь ее ответа, сизый от злости Сяомин быстро прошагал мимо гумна, догоняя соседей.
А Линлин застыла на месте, провожая глазами Дин Сяомина, а когда он скрылся из виду, медленно вернулась в дом. Дядя к тому времени уже проснулся и одевался, сидя на краю кровати, и Линлин со слезами на глазах, с плачем в голосе сказала: