От быстрой ходьбы на лице моего двоюродного дяди выступил пот, щеки и лоб залепило дорожной грязью. Весь в поту и грязи, Сяомин встал в десяти шагах от деда, поймал его взгляд и крикнул:
– Эй, дядюшка!
– Что, Сяомин?
– Если хотите, можно и развестись, пускай живут… Но только вы должны мне кой-чего пообещать. И чтоб Дин Лян тоже кой-чего пообещал.
– Это чего же?
– Так пообещаете?
– Говори…
– Я вот что подумал, я согласен подписать развод, чтобы они хоть сейчас поженились. Они ведь хотят после смерти честь по чести лечь в одну могилу? Это можно, я согласен. Пусть только братец Дин Лян напишет в завещании черным по белому, пусть составит письменный документ, что после его смерти дом, двор и все добро переходит ко мне… Братец Хой в Динчжуан больше не вернется, дом у него хороший, вы в нем заживете на покое и горя не будете знать. А у братца Ляна дом не такой справный, вот и пускай он мне достанется.
Дед стоял у канавы, у заросшей полынью канавы, и прищурившись глядел на своего племянника Сяомина.
– Дядюшка… Как думаете, дело я говорю? Если так и порешим, я завтра же пойду в волостную управу и подпишу развод, а послезавтра у них на руках будет свидетельство о браке.
Дед стоял у канавы, у заросшей полынью канавы, и прищурившись глядел на своего племянника Сяомина.
– Слышите? Учитель Дин… Вы мне родной дядя, я вам родной племяш, так пускай Лян завещает свое имущество мне, как говорится, не будем лить удобрение на соседское поле. Все лучше, чем если дом чужим людям достанется. Все лучше, чем если его управа заберет.
Дед все стоял у канавы, у заросшей полынью канавы, и прищурившись глядел на своего родного племянника Сяомина.
– Дядюшка, подумайте… И братцу Ляну скажите, все равно он помрет, и ему от этого дома со всем добром никакого прока не будет, да и я ведь не собираюсь его живым выселять, дождусь, пока они с Линлин помрут. Но если они не согласны, то я не согласен на развод. А если я развод не подпишу, Лян не сможет на ней жениться. Не поживет с ней честь по чести, сколько отпущено, и в могилу уйдет с неспокойной душой.
Пока дед слушал Сяомина, в глазах у него зарябило, мир утонул в золотисто-кровавом солнечном свете и плавно закружил перед дедом. Травы и деревья, бурьян, осока, тростник, полынь кружились и уплывали из-под ног куда-то вдаль. Медленно кружились и уплывали, и Сяомина тоже затянуло в этот круговорот.
– Я пойду… А вы передайте братцу Ляну, что я сейчас сказал, пусть подумает. Сколько в жизни наберется счастливых деньков? Добро с собой в могилу не утащишь, на тот свет не заберешь, так пусть живет и радуется, сколько отмерено, что еще надо?
Сказал так и пошел.
Дин Сяомин сказал так и пошел прочь, медленно пошел прочь, переваливаясь с ноги на ногу, и скоро исчез в золотисто-желтом, золотисто-красном закате.
На западном горизонте, у самого края равнины, деревни лежали на земле без сил, словно нарисованные на бумаге. Песчаная коса на пересохшем русле Хуанхэ превратилась в бархан, солнечная сторона бархана зарастала густой травой, а тенистая так и осталась голой, и песок на ней покрылся коркой, похожей на струп после ожога. Гребень косы, гребень бархана голо поблескивал, отливая то белой золой, то ясным золотом. В заходящем солнце по равнине расплывалось сладкое теплое зловоние нагревшейся за день травы и песка, и казалось, будто всю бескрайнюю равнину залили сахарным сиропом.
И равнина обратилась в теплое, сладкое, зловонное озеро.
И равнина обратилась в бескрайнее озеро, доверху залитое сладким, теплым, железистым зловонием.
Смеркалось.
Чей-то баран вышагивал по дороге из школы в деревню, и его блеяние напоминало плеск бамбукового шеста, что дрейфует по глади того самого бескрайнего озера. Словно бамбук бьется о воду и его плеск пробивает брешь в озерной тишине.
Смеркалось.
Коров погнали с дневного выпаса, и они неспешно возвращались в деревню, и коровий мык не стежками прошивал равнину, а медленно расползался, не спеша растекался по земле, будто грязная лужа, расползался, заполняя брешь, пробитую в тишине бараньим блеянием.
Смеркалось.
Кто-то из деревенских встал у околицы и кричал соседу на дальнем пшеничном поле:
– Третий дядюшка! Что завтра поделываете?
– Да ничего! А чего?
– Отец у меня отошел! Приходите завтра на похоронах подсобить.
Сосед невольно примолк, потом спросил:
– Когда отошел?
– Днем!
– Гроб есть?
– А как же! Братец Юэцзинь и братец Гэньчжу нам целую иву выделили.
– А платье погребальное?
– Мать давно приготовила.
– Добро! Завтра с утра приду…
И равнина снова затихла, словно теплое безветренное озеро.