Дядя пошел к Дин Сяомину со своим письменным документом, выкликал Сяомина из дома, встал у порога и швырнул письменный документ прямо Сяомину в лицо:
– Подавись!
Дин Сяомин подобрал документ, прочитал его и сказал с обидой:
– Брат, ты у меня жену увел, а тебе все мало…
Дядя с Линлин расписались.
Честь по чести, стали мужем и женой.
И наконец перебрались в деревенский дом.
В день переезда дядя пригнал на гумно тачку, и они в два приема перетаскали свой скарб из сараюшки в деревенский дом. Но стоило им оказаться дома, как Линлин бросило в пот. Она вытащила вещи из тачки, вытащила одеяло с постелью, чашки с плошками, стулья, сундуки, расставила по местам. А как расставила все по местам и навела порядок, ее бросило в пот, Линлин разделась, постояла на сквозняке, и пот высох, но к вечеру ее одолел жар, горячечный жар. Муторный жар. Думала, простудилась, приняла лекарство, выпила имбирного отвару, но жар не спадал.
И спустя две недели стало ясно, что у Линлин разыгралась лихоманка.
Разыгралась в полную силу.
Линлин пришла пора умирать.
Сил у нее совсем не осталось, Линлин была так слаба, что даже палочки не могла в руках удержать. Однажды дядя приготовил ей имбирный отвар, чтобы прогнать жар, но Линлин не взяла чашку с отваром, а уперлась глазами в свежие болячки на дядином лбу, и ее худое лицо перекосилось от испуга.
– У тебя что, новые болячки выскочили?
А дядя говорит:
– Ерунда.
– Снимай рубаху.
А дядя улыбается, улыбается бесстыжей улыбкой:
– Да ерунда.
– А если ерунда, – повысила голос Линлин, – дай посмотреть, снимай рубаху.
И дядя снял рубаху. И Линлин увидела, что вся поясница и живот у него по кругу обсыпаны воспаленными язвами. Такими красными и блестящими, будто из них вот-вот брызнет кровь. Чтобы ремень не натирал, дядя снял его и подпоясался широкой веревкой. Раньше, когда они жили на гумне, он прятал веревку под рубахой, а сейчас снял рубаху, и конец веревки свесился у него вдоль штанины, как у крестьянина из старых времен: в старые времена крестьяне всегда подпоясывались веревками, и концы веревок свисали у них вдоль штанин.
Линлин смотрела на красную россыпь дядиных болячек, и плакала, и улыбалась сквозь слезы. Улыбалась и говорила:
– Вот и хорошо, мы с тобой вместе занедужили, а то я боялась, что помру от лихоманки, а ты снова с Тинтин сойдешься.
Дядя тоже расплылся в улыбке:
– Ай, не хотел тебе говорить, да ведь я раньше тебя занедужил. Я еще когда вместо ремня веревку повязал, думаю: силы небесные, поскорее бы Линлин занедужила, не дай бог я помру, а она будет жить себе да радоваться.