Отец достал из кармана два свидетельства о браке, два блестящих, сложенных книжечкой свидетельства, отпечатанные на глянцевой бумаге, и швырнул их через калитку прямо в дядю. И сияющие бумажки, каждая величиной с ладонь, чиркнули дядю по плечу, покружились и легли на землю, словно палая листва.
– Полюбуйся, на кого ты похож. Одной ногой в могиле, а из-за какой-то бабы всех на уши поставил. Из-за какой-то бабы семейное добро, потом и кровью добытое, на ветер спустил. Род свой прервал, помрешь – о тебе и не вспомнит никто. Чего же ты никак не помрешь? На кой черт небо коптишь? – Отец проговорил это сквозь сжатые зубы и пошел прочь, но через пару шагов обернулся и сказал напоследок:
– За шесть бумажек, четыре справки о разводе и два брачных свидетельства мне пришлось пообещать человеку дармовой гроб люкс-класса!
Последние слова отец уже не цедил сквозь зубы, а выкрикивал скороговоркой. Выкрикнул и не оглядываясь пошел восвояси. Отец мой совсем не изменился, был такой же невысокий и щуплый, но одевался теперь по-городскому, в синюю рубашку, прошитую тонкими красными стежками. В синюю рубашку с отложным воротничком, которую мать каждый день доставала из аккуратной стопки, и в серые брюки, на которых мать каждый день утюжила острые стрелки. В таком костюме отец уже не походил на деревенского, а походил на городского. На городского кадрового работника. А на ногах его красовались черные кожаные туфли. В деревне много кто носил черные кожаные туфли, да только пошиты они были из искусственной кожи. Или на худой конец из свиной кожи. А у отца туфли были из телячьей кожи. Из настоящей телячьей кожи. Отец утвердил кому-то заявку на льготный гроб, и в благодарность человек принес ему туфли из черной кожи. Из настоящей телячьей кожи, они блестели, как зеркало, и когда отец проходил по деревне, в его туфлях отражались дома и деревья Динчжуана.
Деревьев в Динчжуане почти не осталось, так что в туфлях отражались только молоденькие деревца.
Отец уходил прочь из деревни, а дядя провожал его глазами, и когда отец скрылся в переулке, дядя будто очнулся, наклонился за своим брачным свидетельством, развернул его, пробежал глазами и не нашел в нем ничего интересного. В точности такую же бумагу он получал много лет назад, женившись на Сун Тинтин, только одно из имен отличалось и дата стояла другая. Вот и вся разница, и дядя как будто немного расстроился, как будто пожалел о том, что затеял кутерьму с женитьбой, как будто понял, что свидетельство это ничего не стоит. Он уныло потоптался на месте, а обернувшись, увидел Линлин – она вышла во двор и стояла позади него, с бледно-желтым лицом, словно слышала все, что сказал мой отец. И видела, как он швырнул бумаги через калитку. Потому и побледнела, потому и пожелтела лицом, точно от пощечины.
– Знал бы, что так выйдет, не стал бы затеваться, – сказал дядя.
Линлин глядела на него и молчала.
– Ети ж его прабабку! Могли бы и без свидетельства жить вместе, и никто бы нас пальцем не тронул! А после смерти легли бы в одну могилу, и никто бы не посмел нас разделить!
– Да кто бы нас туда уложил? – спросила Линлин. – Стали бы твои отец с братом хоронить нас в одной могиле, кабы не это свидетельство?
И Линлин взяла у дяди бумаги, пробежалась по ним глазами, вчиталась внимательнее и бережно отерла с них пыль, словно умывала свое лицо.
И вот странность: стоило отцу принести свидетельства о браке, и жар у Линлин прошел. И никаких лекарств не понадобилось, жар прошел, слабость отступила, и Линлин поправилась, совершенно поправилась. И хотя была она по-прежнему худой, ее тело вдруг наполнилось силами, а кожа вновь засветилась румянцем. Когда отец ушел восвояси, дядя с Линлин вернулись в дом досыпать, и дядя быстро провалился в сон, а проснувшись, увидел, что Линлин даже не ложилась. Пока он спал, она вытерла в комнатах пыль, подмела полы, перестирала одежду. А переделав домашние дела, вышла за околицу и купила в придорожной лавке несколько пачек сигарет и пару
Дядя проснулся и уставился на ее расплывшееся в улыбке лицо:
– Ты чего?
А Линлин улыбается:
– Я поправилась, жар прошел! – Она взяла дядину руку и положила себе на лоб. – Хочу всей деревне рассказать, что мы расписались.
Дядя испугался, что Линлин забредила в горячке, и сам потянулся к ее лбу, чтобы еще раз пощупать.
А она достала кулек с леденцами, положила его на кровать и говорит:
– Лян… Батюшка… Я теперь совсем здорова, давай пойдем по деревне, угостим соседей свадебными конфетами, пусть знают, что мы расписались. В деревне гуляет лихоманка, свадьбу играть не время, но как ни крути, а конфетами людей надо угостить.
Улыбается и говорит:
– Пусть у нас и второй брак, но мне всего двадцать четыре, в двадцать четыре многие девушки первый раз замуж идут.
Улыбается и говорит: