Она спустилась к реке. Медленно извиваясь, та лениво несла свои воды, не колыхаясь ни в едином месте, и создавая волны только на столь узкой полоске на краю поля зрения, что их невозможно было заметить специально. Плот покачивался у другого берега. Там, на другом берегу, кто-то малознакомый уходил прочь к горизонту через высокие белые от света неба травы. Эстер подошла к воде ближе, но она отпрянула от её ног, словно не желая показывать ей её же отражение. Девушка закрыла глаза и опустила к ней руки. Прохлада обволокла их, но тут же отступила, стоило ей направить туда взгляд. Она попыталась было перейти или переплыть эту реку, но сколько бы ни расступалась перед ней вода, другой берег не приближался. Она почти разочаровалась.
А за спиной заскрипел песок и рядом легла чья-то тень, пахнулр сухим жаром. Эстер оглянулась и замерла на месте. Подошедший к воде огромный зверь, казалось, не обратил на неё никакого внимания.
Он был высокий — его острая холка поднималась над головой девушки — но при этом был очень худ, на вид совсем немощен, и горбил когда-то прямую спину, подбирая под себя худые лапы со стёртыми до боли когтями. Его длинное когда-то гибкое и мощное тело на вид словно одеревенело, превратившись в кусочек жёсткого тлеющего угля. Длинный хвост волочился по земле, оставляя за собой только редкие искры и тонкий шлейф дыма, грива давно прогорела, лишь иногда напоминая о себе редкими всполохами пламени на торчащем над рёбрами хребте, а шерсть тихонько тлела, лишь при движении иногда обнажая ещё горячие красные трещины на его истончённой и натянутой до ощущения пергамента кожи. О былом величии напоминала слегка его всё ещё мощная, но искривлённая теперь шея, на которой он низко носил небольшую, но плотную голову в почерневшей от гари длинной белой маске с тупым решётчатым концом. Поперёк маски шла трещина, пересекая правую глазницу, в которой теперь не было видно даже горящего где-то в глубине уголька, и из неё к земле тёк жидкий тяжёлый чёрный дым. Длинные уши он давно уронил, и теперь они лишь безжизненно лежали на сухих изгибах его шеи. Отвлёкшись от реки, он повернулся к Эстер.
— Что тебе нужно? — шёпотом спросила она.
Земля под ногами — шёлк на ветру.
Белые нити чужих голосов.
Лучи взглядов.
Прозрачные птицы и невесомые мотыльки.
И в целом мире ни одного человека, кроме неё.
Он не ответил. Он не мог ответить. Зверь подошёл к воде и опустил в неё длинную, закрытую маской морду почти на половину всей длины головы. В реке отразилось совсем иное существо. В отражении зверь не тлел. Он горел. Яркие языки пламени плясали над его головой и вдоль всего тела, а под густым переливающимся золотом и огнём мехом перекатывались плотные мышцы. И маска была цела, и ремни её не потёрты, и мощные лапы ступали в воду без острой боли в сточенных до мяса когтях. Река врала ему в пустые глаза, рисуя в воде глаза полные света и жизни.
Когда он поднял голову, чтобы снова взглянуть на вышедшую на берег Эстер, капли воды сорвались с его маски и растворились тёмной кровью в течении лживой, но безумно красивой реки. Эстер не знала, верит ли он ей. Зверь ещё раз взглянул в воду, дохнул из-под маски чёрным дымом с редкими искрами и снова повернулся к Эстер. Девушка вдруг поняла: смотря в её сторону, он смотрит совсем не на неё — зверь смотрел на своё жалкое отражение в её зелёных, как холмы, глазах. Он лишь угадывал своё угасание, но только в её расширенных зрачках мог увидеть, жив ли он ещё.
Она сделала шаг к нему. Он устало опустил голову, одним тусклым огоньком где-то далеко-далеко в темноте за маской продолжая смотреться в неё. Эстер почему-то знала: даже такой — он способен на многое. В нём, даже истощённом и почти погасшем плескалась огромная сила, что ещё раскаляла почти добела торчащие сквозь шкуру кости, рвалась наружу, сдерживаемая только его почти распавшейся, но ещё прочной оболочкой. И, используя эту мощь для укрощения её же самой, он пока ещё мирно стоял на берегу перед Эстер, не шевелясь и лишь смиренно ожидая, что она захочет сделать.
Она протянула руку к его маске.
— Не смей.
Голос был ей уже знаком. Эстер обернулась. Мальчишка, что вывел её тогда из птичьего леса, стоял тут же на берегу, недовольно прижав к голове с торчащими чёрными вихрами подвижные длинные ушки с чёрными кисточками. Его тонкий хвост, тоже с кистью, нервно подрагивал, пока он хмуро смотрел на неё, скрестив руки на груди и прищурив ярко-оранжевые глаза.
— Почему? — вместо того, чтобы опустить руку, спросила Эстер.
— Обожжёшься.
— Он едва тлеет.
— И всё-таки не надо.
Она снова перевела взгляд на зверя, временно убрав руку к своей груди. Он не тронулся с места. От белой маски и правда шёл жар, как от едва вынутой из печи глины. Но Эстер снова протянула к нему руку.
— Я сказал, не смей!
