Сны хрустальных китов полностью

Пока Толокно щипал редкую траву на обочине, мужчина кое-как притулился около большого валуна и занялся сыном. Надо было перепеленать его, и ещё разок дать заготовленную Майетолль смесь. Обычно, стоило лишь поставить корзинку на землю, как младенец начинал усиленно копошиться в своих путах, всячески выражая недовольство остановкой, но на этот раз никакого движения отец не заметил. Отодвинув ткань, прикрывавшую корзинку и защищавшую ребёнка от насекомых и слишком яркого света, мужчина заглянул внутрь. Вдруг Фабийолль крепко спит, тогда и нечего его лишний раз беспокоить. Но малыш не спал. Он смотрел стеклянными серо-голубыми глазами прямо перед собой и не дышал.

Стоит ли описывать тот ужас, который почувствовал Тейлус, глядя на своего мёртвого сына? Возможно ли сухими словами выразить те крики, что издавал он, плача? Только те, кто пережил подобную потерю способны представить себе воочию последовавшую за тем сцену, но автор предпочтёт этого не делать, иначе не найдёт в себе мужества продолжать рассказ».

— Стоп, стоп! — едва не задев фонарь рукавов, прервал друга Кримс. — Не может такого быть.

— Может или нет, я читаю ровно то, что здесь написано. Кстати, надо бы как-то исправить последнее предложение. Оно стилистически не вписывается…

— Да погодите вы со своей стилистикой! Неужели всё так и закончится? Но история твердит обратное. Вы уверенны, что данное произведение об Эрителе, а не о каком-то другом несчастном мальчике?

— Прекратите засыпать меня вопросами! — вскипел господин Свойтер, пытаясь одновременно придумать более подходящую фразу, чтобы вписать её вместо зачёркнутой, и разобрать пулемётную трескотню доктора. — Вы, Эрик, как моя правнучка, право слово! Не дослушали до конца, а уже возмущаетесь. Ей начнёшь читать на ночь сказку, так она уже после слов «жили-были» затягивает: «А почему жили-были? А как это? А почему не наоборот — были-жили?» Но ей всего четыре года, а вам, мой друг даже не десять раз по четыре, а все двадцать! Имейте терпение, в конце-то концов!

— «Я не берусь за это. Но те, кто пережил подобную потерю, легко представят себе и ужас, и крики, и пришедшую им на смену тупую апатию», — как с листа произнёс доктор. И пояснил: — Работа в больнице накладывает определённый след, делая тебя циничным, но не слепым. Я много раз наблюдал подобные картины. Люди ведут себя по-разному. Женщины обычно устаивают истерики, джентльмены более сдержанны, чаще выражая своё горе не слезами, но гневными воплями. Но и среди них находятся люди, вроде Тейлуса. И, правда… лучше себе не представлять.

— Не хотите стать моим партнёром по издательскому делу, а? У вас ловко выходит! — похвалил Кримса редактор.

— Двадцатилетняя практика ведения дневников, — раскрыл тот свой секрет. — Плюс ежедневная работа с больничными записями. На приём часто приходят такие индивиды, которые на вопрос: «На что жалуетесь?» — начинают либо описывать всю свою жизнь, либо, напротив, двух слов связать не могут. А записать симптомы надобно и для тех, и для других. Врач не просто исправляет ошибки природы или последствия неправильного образа жизни. Ему приходится заниматься ещё десятком самых разных дел и осваивать порой самые странные умения.

— Хм… захотите издать мемуары, сделаю пятидесяти процентную скидку.

— Это вместо «сочувствую»? — усмехнулся Кримс.