-- Немного жалко, Таня... Можно вас так называть?.. Немного жалко. Это была красивая и мучительная тайна жизни, -- красивая и мучительная, как тайна вообще... Но и радостно, Таня!.. Ушла "дама без лица" и вошла...
-- Вошла серенькая полустарушечка!
-- Вошла милая, родная, законченная и ясная Таня!..
-- Так много значит лицо человека?
-- Лицо, это -- все, Таня! Без лица нет человека!.. И вас не было без лица!.. Было что-то жуткое, мучительное!
-- А вы помните нашу печь?
-- О, еще бы!.. Она стоит у меня перед глазами... Я так ясно представляю себе мою камеру и себя, торчащего на табурете возле печи и целыми часами говорящего в черную пасть отдушины...
-- Я все боялась, что настанут холода, затопят печь, и наш милый телефон закроется.
-- О, этот телефон! Сколько раз за те три месяца я проклинал его!
-- Но больше все-таки благословляли?
-- Нет, Таня, нет! Это потом, и теперь я благословляю его за то, что он мне дал одно из лучших переживаний. Но тогда я ненавидел его!.. Он истерзал мою душу... Я помню хорошо. Меня ввели и заперли дверь. Три дня я шагал по камере. Все не мог с ней свыкнуться. Все казалось, что я здесь случайно, на день, хотя я знал, что меня продержат долго... Я взбирался на подоконник, падал измученный на кровать, вставал и снова шагал и все не мог понять, не мог постигнуть одиночество и молчание... Одиночество и молчание после шумной, веселой кружковой жизни... Я помню, как в минуты отчаянья я стучал в стены, но они молчали... Я стал разговаривать вслух, чтобы слышать человеческий голос, хотя бы свой собственный... И вот, когда я начал привыкать к одиночеству и молчанию, когда я начал уже находить в них особую красоту, однажды заговорила стена...
-- Я постучала в стену через час после того, как меня ввели... Я так обрадовалась, когда вы мне ответили! А вы помните, Владимир, как я вас учила азбуке? Было так досадно, что вы не знаете азбуки перестукиванья!.. Но вы оказались сообразительным и способным учеником... Уже назавтра мы переговаривались...
-- Моя сообразительность сказалась не только в этом. Уже на второй день я додумался до использования душника...
-- Знаете, Владимир, я страшно удивилась, когда вместо ответа на мой вопрос, из какого вы города, вы медленно-медленно, путая буквы, сбиваясь и начиная сначала... Вы волновались, правда?.. Наконец выстучали: "есть ли у вас душник?.." Я удивилась и смутилась и даже подумала, не сидит ли рядом какой-нибудь маньяк?..
-- Этим открытием я горжусь до сих пор! Когда вы наконец поняли меня, и я, стоя на табурете у открытой отдушины, услышал, как открывается дверца отдушины с противоположной стороны -- я чуть не заплакал от радости! А знаете, Таня, ведь наш телефон прекрасно передавал голос! Вот я вслушиваюсь в ваш голос, и мне кажется, что я стою на табуретке, упершись лицом в черную дыру, и ловлю ваши слова!..
-- Милый телефон!.. Четыре месяца и шесть дней я жила им!
-- Четыре месяца и шесть дней! Я тоже считал! Вы исчезли 13 августа. Куда?
-- Меня освободили.
-- Но почему вы не постучали в стену? Как-нибудь не дали знать?
-- Не было возможности, Владимир!
-- Какой это был мучительный день для меня!
-- Будем вспоминать лучше радостное.
-- Вы знаете, Таня, радостного было меньше, чем мучительного. Я это время вспоминаю часто, Таня. Если бы мы не сдружились так с вами, не узнали так близко друг друга, тогда не было бы такой муки. Я узнал тогда, что такое лицо человека!
-- Говорите об этом, Владимир! Я не умею определять свои ощущения... А ведь мы переживали общее...
Я держал руку Тани и рассказывал ей о нашем странном слепом знакомстве. Напряженно смотрели на меня ее карие глаза, то вспыхивая, то обволакиваясь покровом влаги, и рука в моей руке часто вздрагивала...