— М-да. Монтерс и Ио. В те далекие дни работали как проклятые. Каждая смена в оболочке купола давалась им трудно и после каждой смены они весь день лежали на солнце, чтобы прийти в себя. Я по сей день вижу их изможденные, серые лица. Бедные Монтерс и Ио. Они были хорошими существами. Действительно, избранными, истинными Ра. Народ же… Отравился. Тем ядом, что утек сквозь африканские дюны двадцать тысяч лет назад. Высокомерие, жестокость, цинизм… Жест за жестом они отодвигались от своих предводителей и от вербарианцев. Но если первых они боялись, то вторых научились не замечать. Разговаривать с ними не имело смысла — в лучшем случае они проходили мимо или грубо отталкивали, если им преграждали дорогу. Без единого звука или взгляда. Долго так продолжалось. Наверное, месяцев шесть. Наконец, Олаф и Дейт не выдержали, побеспокоили избранных рассказом о молчаливом противостоянии… Никогда не видел Монтерса таким взбешенным. Теперь я думаю… Думаю, что пожалуйся наши предводители не ему, а Ио, трагической развязки можно было избежать. Впрочем, они и не выбирали. Не было такой цели. Монтерс выслушал, взмахнул дышалом, что-то воинственно протрубил и устремился к песчаной банке — солнечному уголку под куполом, облюбованном Ра. Вскоре он вернулся и сообщил, что Ра хотят покинуть Антарктиду и вернуться к своим пескам, что они хотят главенствовать на Земле и что вербарианцы, своим кодексом невмешательства, препятствуют им в этом. Было еще что-то невысказанное Монтерсом, но испугавшее, именно — испугавшее его. Это сейчас я понимаю. Напугали его признаки ментального единения, слипание в того, казалось, поверженного Мудреца. Так вот. Монтерс тогда запретил, — под страхом смерти — запретил им покидать континент и глумиться над вербарианцами. Ио, когда узнал о случившемся, тоже провел с народом Ра внушительную беседу, но… Но. Лучше бы они их просто отпустили. — Мастер покачал головой и горько цокнул. — Узники долга… Ра убили их. Первым разорвали Монтерса, едва тот улегся под солнце, после свой смены. Ио же подкараулили утром у заборного отверстия. Но прежде чем исчезнуть, они выломали шлюзовый клапан, спустив всю воду в оболочке.
Мастер поднял голову и посмотрел на Юки. Его глаза блестели.
— Вместе с водой вытекла и вся креатура, оставленная Крайтером. Через громадную пробоину, вода рекой устремилась вниз к океану. За какие-то минуты сфера купола опустела, а когда поток схлынул, на дне новоявленного русла мы увидели ее. Она агонизировала. Она кипела, вздувалась электрическими пузырями, горела искрящимися хлопьями, вычерчивая длинную линию русла, петлявшую к океану. Ах если бы… Если бы креатура осталась в оболочке купола, если бы слив располагался чуть сбоку, а не точно в центре… Если бы…
Он опять умолк, повесил голову и даже чай в пиале больше не взбалтывал. А Юки, исполненная в ту минуту нежной жалостью к рассказчику, взяла его за руку, сжала ладонь и придвинулась ближе. Мастер сначала посмотрел на руку, потом на Юки, вздохнул и продолжил:
— Я бы может что-то и придумал, будь у меня побольше времени и не случись… Разлива креатуры. Ее взаимодействие с генизой Земли обернулись непредсказуемо, катастрофически непредсказуемо. К вечеру стремительно похолодало, а уже ночью пошел снег. Снег шел и утром на следующий день. Он шел больше месяца, то усиливаясь, то ослабевая, под страшные, никогда не виданные вербариацами морозы. Впрочем, они и замерзнуть то не успели. Все погибли от безумств, от истерических метаний, навеянных снами и бессонницей. Что мог сделать я? Их было триста восемьдесят, а я — один. Я всюду опаздывал. А если и успевал, то все равно был бессилен. Все, что я мог, это стать их усыпальницей, — он снова горько усмехнулся. — Психобот Енисей. Пастырь… Последних с Вербарии.
Губы его задрожали, он поставил пиалу на тумбочку, аккуратно отнял у Юки свою руку и закрыл лицо руками. С минуту он сидел не шевелясь. Было видно, как время от времени он вздрагивал от внутренних толчков. Наконец, он отнял от лица ладони, вытер глаза пальцами и посмотрел на Юки. Снедающая его тоска взглядом передалась ей. Она почувствовала, как уголки ее губ задрожали, как к горлу подступил тугой комок. Она смотрела в его глаза не отрываясь и, когда по щеке ее скользнула слезинка, бросилась и обняла его.
Из всех кого она знала, этот робот был самым человечным.
— Я носил их, Юки. Носил в груди все двадцать тысяч лет. По дну океана унес их с оледенелой Антарктиды, сохранил в хаосе Земной истории и только сейчас, когда появилась Вторая жизнь, отпустил.
— Бедный, — Юки всхлипнула. — Столько лет, столько лет в одиночестве и с таким грузом. Это невыносимо. Прости меня, Енисей. Прости, что сомневалась в тебе в начале. Ты хороший. Ты лучше всех, настоящий спаситель своего… Своего. Ты последний… Вербарианец…
