Кто-то в комментариях высказался, что Абсорбента никогда не поймают, потому что это заговор полиции и продавцов систем безопасности. Кто-то – что Арво заодно с Абсорбентом, его шестёрка, которая пиарит его как может, чтобы угодить своему господину. Арво усмехнулся. Подумал о полиции. Об Абсорбенте.
О себе.
Хочет ли он, чтобы его поймали?
Песочные часы дали трещину и в любой момент могли расколоться, и тогда бы все песчинки разом ринулись на свободу, навстречу смерти, даже не осознавая, что это их конец. То, что держало их, придавало им смысл и форму, могло в любую минуту исчезнуть. Так он себя чувствовал. Треснутыми песочными часами.
Ему было тяжело в доме и страшно на улице.
Ему было трудно дышать.
Он чувствовал, что стал забывать Линду, Виктора и Софию. Стал забывать Лотту. Стал забывать всё, что произошло, всё, что делало его живым. Боялся, что однажды забудет их окончательно. Он становился пустым и одиноким сосудом, прозрачной бутылкой посреди океана, только вот никакого послания внутри не было. Ни одного клочка пергамента с мольбой о помощи. Потому что эти клочки никогда бы не дошли до адресата. Он был один-одинёшенек и чувствовал, что это никогда не изменится. Чувствовал, что без сигаретного дыма Лотты он сам превращается в этот дым, потому что дому нужна замена. Чувствовал, что исчезает вместе с воспоминаниями.
Он всерьёз подумывал о самоубийстве. Когда решился, перебрал в уме различные варианты. Всё, что влекло за собой кровь, было отметено сразу. Линда отдала свою кровь за двоих. Можно было броситься под машину или прыгнуть с обрыва или крыши высотки, но машины в их городке проезжали всё реже, обрыва в нём не было, а высотных домов – и подавно. К тому же ему не хотелось умирать на улице. Лотта покинула этот мир в своём любимом доме, и он считал, что должен поступить так же. Поэтому из окна своей комнаты он прыгать не стал – поэтому и, конечно, потому, что остался бы после этого калекой, высота не была смертельной.
В доме можно было повеситься или отравиться. Но дом был слишком старым, дерево слишком трухлявым, а балки – непрочными, так что попытки провалились. Крысиный яд усатый мужик за стойкой маленького и промозглого магазинчика, единственного на весь город, где можно было раздобыть подобное наравне с некоторыми химикатами и удобрениями, ему почему-то не продал, озабоченно осмотрев его с ног до головы и отослав домой, где его никто не ждал. Задумав влить в себя отбеливатель и покончить со всем, он понял, что не может этого сделать. Вливать в себя отраву, разъедающую желудок и мозг, – это было по части Виктора. Он не хотел хоть в чём-то на него походить. Он пробовал утопиться в ванной, задушить себя, надев пакет на голову, и даже сломать себе шею, упав с лестницы. Ничего не получилось. Он казался себе трусом. Видел бы его попытки Виктор – он уже слышал его презрительный смешок и хриплое «ну и слабак же ты, маленький маменькин сосунок». Хотя он уже не был маленьким. И слабаком он тоже не был, хотя именно так и думал сам. Всё дело было в природе. В физиологии. Да, ему не хватило смелости. Но это вина не его, а его тела. Его мозга. Инстинкта самосохранения. Он уходил под воду, держался до последнего, но всё равно в последнюю секунду тело взбрыкивало и выныривало. Он, зажмурившись, прыгал с лестницы, пытаясь приземлиться головой или горлом на края ступенек, но тело за секунду и против его воли группировалось, чтобы уменьшить ущерб. Он надевал на голову пакет, фиксировал его, но в итоге скрюченные пальцы всё равно разрывали полиэтилен, как бы он ни сопротивлялся. Он душил себя своими собственными руками, до боли сжимая и их, и горло, но под конец понял, что руки всё равно сжимаются не так сильно, как нужно, – и не потому, что он этого не хочет. Полное фиаско.
Которое произошло бы с любым на его месте. Постепенно он начал это понимать. В таких делах желания и смелости недостаточно. Смелости просто не хватит. Инстинкт самосохранения заблокирует тело на мышечном уровне. Мозг подаст нужные сигналы. Пересилить его могла только психика – повреждённая, искалеченная, изуродованная, – как ни назови, а всё-таки хотящая того же, что и ты. Только такая психика позволила бы совершить задуманное задуманным способом. Простая депрессия не помогла бы. А у него, похоже, была именно она. Простая, тусклая, апатичная. И он решил: ладно. Будь по-твоему. Пусть не сейчас. Хорошо.
К тому же хоть и смутные, но какие-то воспоминания о Линде и Софии у него ещё оставались. Воспоминания о Лотте были ярче, но гораздо однообразнее. Он решил: если к тому времени, как от воспоминаний не останется даже размытых пятен, он не передумает – сгодится любой способ. Он не остановится ни перед чем. Просто сделает это, и всё. Но не сейчас.
И когда он это решил, дышать ему стало гораздо легче.