Именно благодаря конверту он всё ещё находился здесь, а не где-нибудь ещё. Лотта, эта безнадёжная серая пьяница, к которой он так привык и которая бросила его, как и все остальные, отчалив в лучший мир без каких-либо предупреждений, всё-таки смогла его удивить. Ненависть, вновь вспыхнувшая после её смерти (теперь уже бесполезная – кому нужна ненависть, когда её объект перестал существовать?), подсознательно расцененной им как предательство, плавно перетекла в смирение, благодарность и тихую, щемящую грусть потери. Она кардинально отличалась от той, что он испытывал после смерти Софии, ещё больше – от той, что накрыла его с убийством Линды, но она всё же уживалась в нём, добавляя трещин в его и без того испещрённую ими душу.
Лотта завещала ему дом. Ему, бессловесной и почти бесполезной обузе, постоянно напоминавшей ей о брате и разрушающей её благословенное одиночество. Конверт он нашёл в ящике тумбочки, после того как опустошил все имеющиеся на кухне запасы спиртного (к счастью для него, они подходили к концу), хорошенько проблевался, докурил полупустую пачку Лотты, беспристанно заходясь кашлем, пробежался по дому, разбрасывая попадающиеся на пути вещи, нарушая беспрекословный порядок Лотты, раздвинул все занавески, открыл все окна, включил новостной канал, который Лотта категорически игнорировала. Сделал всё, что нельзя было, и понял, что всё это бессмысленно, не нужно ему, что он вовсе не был лишён чего-то интересного. Просто не понимал этого.
Он не считал, сколько часов провёл с Лоттой, прежде чем окончательно признать, что она мертва. Сколько дней. Но когда по телевизору в очередном триллере с усердием стали изучать разложившийся труп, он испугался. Испугался, что Лотта тоже станет такой, если он продолжит игнорировать простой, окончательный – тут и апелляция не поможет – и острый факт. Острый настолько, что им можно было бы перерезать горло. Смотря на Лотту, накрытую одеялом, он думал, что был бы не против этого.
Он оделся и вышел на улицу. Единственным человеком в городе, с которым Лотта хоть как-то ладила – перекидывалась словом-другим, – была пышная и на удивление весёлая в контраст окружающему миру тётка, продающая овощи. Он даже не мог вспомнить, как её зовут, но она помнила Лотту и помнила его. Этого оказалось достаточно, чтобы он пришёл именно к ней. Всё равно больше ему некуда было идти.
Они приехали и забрали Лотту, и без неё тишина, которая царила в доме, из затянувшейся в преддверии чего-то нового и яркого паузы музыкального произведения превратилась в безжизненный и беззвучный штиль. Они поговорили с ним, но не долго. Изучили конверт. Кому-то позвонили, кого-то вызвали. Сходили к нему на работу. Возможно, это тоже сыграло важную роль – то, что он теперь был способен себя обеспечивать. Хотя на работу он устраивался ради Лотты, а не ради себя.
А потом всё закончилось. Он остался самостоятельной и одинокой единицей общества – с официальной работой и официально своим домом. Как шестерёнка с бракованным зубчиком, он не вписывался в общий механизм. Но у него не было выбора. В первые же свободные от работы выходные он перевернул весь дом вверх дном, собирая вещи Лотты. Любую мелочь, что могла хранить её присутствие. Сложил всё в обувную коробку, застелив её дно бесноватой розовой сорочкой. Он переодел Лотту, прежде чем звать тех, кто навсегда заберёт её. Оставил себе яркую частицу образа. Вслед за сорочкой отправилась расчёска с застрявшими между зубчиками волосами. Зубная щётка. Стакан, из которого Лотта постоянно пила виски и который ни разу не мыла. Очки. Несколько окурков, которые он завернул в фольгу. Если бы у Лотты были вставные челюсти, он бы, наверное, положил в коробку и их. В какое-то мгновение он замер, подумав – а не сошёл ли он с ума?
Но от Софии и Линды у него не осталось ничего. Совсем. Он должен был оставить хоть что-то от Лотты. Поэтому он закрыл коробку и убрал её в кладовку, борясь с желанием поднять крышку и проверить, всё ли на месте, не исчезло ли что-то, пока он нёс картонное хранилище Лотты от гостиной до кладовой. Остальные её вещи – уличную одежду и крупные предметы – он пока оставил на своих местах. Потом от них, вероятно, придётся избавиться. Хотя кто может запретить ему их хранить?