Он сделал уборку и огляделся. Тишина прокралась в желудок и стала царапаться, сначала осторожно, потом всё настойчивее. Он включил телевизор. Подумал, не убрать ли в коробку ещё и пульт. Подумал, не убрать ли туда деньги, которые он заработал для Лотты и которые так и не успел ей отдать. Они всё равно принадлежат ей. Не убрал. Не смог заставить себя пойти, открыть крышку и снова увидеть её волосы. Включил её любимое и ненавистное ток-шоу. Телевизор забормотал в привычной тональности, но это не помогло. Он задёрнул шторы. Напустил сигаретного дыма. Сел на ступеньки лестницы, глядя на знакомый отсвет на стене и витающий в полутьме туман, рассеивающийся слишком быстро, – Лотта курила постоянно, выдувая новые порции дыма, он же лишь оставил сигарету дымиться в пепельнице; не оживляемая Лоттиными лёгкими, она дымилась недоверчиво, в полсилы, разочарованно. Он воссоздал обстановку, но не атмосферу. Атмосферу задавала Лотта. Без неё дом был мёртв – по-настоящему. Он прижался носом к коленям и обхватил голову руками. Если бы Виктор не лишил его способности плакать, ему было бы легче. Лотта заслуживала слёз. Он не мог дать ей даже этого.
Когда он поднял голову, сигаретный дым уже выветрился, а ток-шоу закончилось, сменившись чем-то, к чему он даже не стал прислушиваться. На кухне в самом нижнем ящике он нашёл спрятанную Лоттой упаковку из-под шоколадных яиц. Эти не были просроченными, но были бракованными. Внутри не было капсул с игрушками. Он выяснил это, получив три из четырёх яиц с начала месяца. Теперь перед ним в упаковке одиноко лежало последнее, которое Лотта оставить ему не успела. Полое внутри, но с вкусным шоколадом. Он протянул руку.
Яйцо удобно поместилось в его ладони, уже не детской, но так никогда и не станущей ладонью пианиста, о чём мечтала его мать. Он с нежностью посмотрел на яйцо, подумал о Лотте, об их молчаливом союзе, обо всём, что с ним произошло. С силой сжал руку, и хрупкий шоколад с резким хрустом смялся под его пальцами. Яйцо крошилось в его кулаке, пока он стоял, смотря в окно и не видя там ничего нового, с остервенением сдавливая кулак, представляя, как шоколад разламывается, измельчается, превращается в пыль.
Представляя, как в пыль превращается он сам.
«Недалеко же», – убеждала его сестра, когда выходила замуж за крепко сбитого румяного финна и переезжала в Хельсинки. «Два часа на пароме – делов-то», – говорила она. Но Хендрик был недоволен не расстоянием и не переездом. Хендрик был недоволен румяным финном, к которому в общем-то никаких претензий не было (хотя он очень старался их найти, чтобы предъявить своей любимой сестрице и уберечь её от необдуманного поступка). Недовольство это оказалось взаимным, и Пярн почти перестал бывать у сестры. Но ни один недовольный розовощёкий финн в мире не заставил бы его пропустить рождение племянника. Хендрик узнал новости вчера вечером, и сегодня сорвался на утренний паром, надеясь успеть к торжественному событию. В конце концов, он мог позволить себе небольшую передышку почти что по семейным обстоятельствам. Если за то время, что он отсутствует, Абсорбент убьёт ещё кого-нибудь, Хендрик, конечно, будет считать себя виновным не меньше, чем самого Абсорбента, но правда была в том, что ничего не изменилось бы, проведи он этот день на работе или на улицах Таллинна. Совершенно ничего. Так говорил очень тихий и успокаивающий голосок в голове Пярна, и говорил он сестринским тембром. Она заслуживает того, чтобы ей уделили хотя бы день. Хендрик, зная, что вечером он должен вернуться домой, а завтра – на работу, сразу купил дневной билет, туда и обратно. Это было выгодно и удобно. Обратно он собирался в десять вечера.
Отто же по поводу обратного билета ещё раздумывал. Всю поездку он оглядывался в поисках подозрительных личностей, но никто подозрительным не выглядел, табличку «Абсорбент» в руках, как встречающие в аэропорту, не держал и сообщений ему не присылал. Наверное, он отправил их с берега. Чтобы Отто нервничал всю поездку.
Абсолютно потеряв интерес к Хендрику Пярну, Отто покинул паром и вышел из Западного терминала 2 почти в апатии. Решил пройтись, размять ноги, раз уж его занесло в Хельсинки, но решил почти машинально, сконцентрировавшись в основном на разочаровании. И, наверное, всё же на облегчении. Всё-таки Хендрик был тем, за кого себя выдавал, и ловил Абсорбента. Действительно делал свою работу, а не скрывался маньяком под маской законослужителя. Хендрика можно было вычеркнуть из оттовского личного списка подозреваемых.