Та Комната, однако, доминирует в квартире на 5ом этаже, оказывает определяющее воздействие на характерную замкнутость, которая и позволяет этим 2 помещениям существовать в качестве особой квартиры-для=себя. Старая мебель, старые ковры, старая люстра – Остатки прошлой жизни этой женщины: Все-это, однако, полностью&всецело лишено грязного налета сентиментальности, того привкуса прогорклой чувствительности, что присущ безделушкам или собираемым с неутомимым стремлением-к-комплектности предметам из частных коллекций; мебель квартира ребенок: просто оказались здесь, без всякого видимого основания, похоже, и безотносительно к чьим-то намерениям, как если бы не только были сохранены от исчезновения по прихоти случая, но благодаря этому самому случаю вообще соединились в таком сочетании, а могли бы и не существовать-здесь, и для нее, этой женщины, наверняка ничего в ее мировосприятии существенно не изменилось бы. Если поначалу я думал, что отношения этой женщины с ее дочерью должны представлять собой сильную взаимную привязанность, быть последним прибежищем для образа жизни, за многие годы ставшего для них привычным, прибежищем, где они теперь изо всех сил сопротивляются любому просачиванию или: насильственному вторжению сюда какого-либо Другоговремени с его изменившемися, холодными непривычными всегда обвиняемыми в бесчувственности & в ориентации-на-личную-выгоду способами поведения : То вскоре мне пришлось убедиться в том, что – как, может быть, и все другое, имеющее, скажем так, касательство к жизни-этой=женщины, – ее отношение к дочери определяется главным образом соображениями целесообразности & долга. Когда ты однажды спросил ее, ?почему вообще она захотела произвести на свет ребенка, ведь на-Востоке не было проблем с абортами –: –Я немножко с этим !затянула – (ответила женщина) –я имею в виду не пресловутые 3 месяца, тут было что-то другое: Что-то вроде атаки природы внутри-меня: что-то слепое, животно растущее, о чем я никогда не подозревала, что оно во-мне есть, да оно, конечно, по-настоящему и не относилось ко мне, а !внезапно откуда-то в меня попало и противопоставило себя этому осознанному решению женщины, как если бы что-то наподобие женственности=природы-во-мне оборонялось против меня самой & моего намерения убить ребенка. И в некоторые моменты, когда ты наблюдал, как женщина обращается со своим ребенком, тебе во внешних чертах этой женщины уже виделся другой образ, той же женщины, но постаревшей на годыдесятилетия, как бы просвечивающий сквозь тонкую мембрану времени, и ты думал, что в этом молодом еще теле=сегодня можешь распознать что-то наподобие простейшего растения – некую идею как завершенную форму ее-образа: женщина, облаченная в строгий черный костюм без всяких украшений, которая молча без-жалоб мрачно час-за-часом сидит на неудобном стуле, вяжет что-то на спицах или крючком, но при этом сама знает, что такая работа есть всего лишь рефлексивная деятельность, в определенном смысле – итоговая сумма тех необходимых занятий, которым ей пришлось посвятить всю-свою-жизнь….., тогда как ее дочь, которой давно перевалило за тридцать, все еще живет при этой женщине=матери, всеэтигоды оберегаемая ею с той строгостью & собачьей неусыпностью, с какой бывшие проститутки, для которых это становится формой личного покаяния и одновременно направленной против дочерей пуританской неумолимостью, всегда пытаются уберечь собственных дочерей от малейших проявлений Того, что когда-то происходило с-ними-самими и чему сами они тогда воспрепятствовать не могли. Так что обе уже не смеют оставить этот отрезок жизненного пути, на который однажды ступили; возле любой, пусть даже только теоретически возможной лазейки ревниво=испуганно выставляются запреты, словно сторожевые посты, словно солдаты в униформе, такой же тесно-прилегающей черной, как тот костюм, – стражи с такими же неумолимыми серо-угрюмыми глазами & такими же жестами нетерпимости, как у женщины=их-госпожи, которая сама кажется атавистическим памятником, восклицательным знаком, облаченным в черное типографской краски; из-за чего всякая мысль о бегстве, о возможности бунта & отвержения этого домашнего герметизма, этого убежища, охраняемого вечерним мирным светом и осиянного пыльным запахом двух женщин, формально имеющих разный календарный возраст, но из которых младшая=дочь, как бы перепрыгнув через одну=всю жизнь, оказалась без всякого перехода заброшенной из юности в свою старость, так что теперь обе они, пусть и с разной скоростью, продолжают стареть, – всякая подобная мысль посреди всех этих годами не меняющихся обломков их деятельности просто задыхается и гаснет: и остается лишь рутинное приготовление все более и более скудной пищи (которую они потом будут глотать без особого удовольствия, но с непоколебимой жадностью и с тем сознанием Так-и-должно-быть, какое присуще долгие годы прожившим в доме животным, кошкам, например, которые в определенное время дня получают свои мисочки с кормом & с такой же жадной суровостью молча и серьезно придвигают-головы-к-еде, заглатывают-в-себя крошки); позже – мягкие травные чаи, & опять рукоделье, опять светлое позвякивание спиц или вязального крючка против немилосердного фарфорового звука больших, величиной с тарелку, часов на стене, склевывающих время; и еще – крошащиеся печеньица (доставаемые всегда из одной и той же жестянки с красочно изображенной на ней, еще на рубеже прошлого столетия, сельской прогулкой – жестянки, желто-латунная внутренность которой при открывании будет бросать 1 металлический отблеск на лицо старшей из двух женщин, так что на это 1 мгновение в глазах ее грянет, как трубный звук, что-то вроде воспоминания о скверных годах ее жизни – особого рода знание о плотских желаниях & на-ней потеющих мужских телах, которые, издав 2-3 хрипа & крепким небритым подбородком царапая ее щеку, вбивали свои пенисы в-нее, то есть в ее каждый раз специально размягчаемую вазелином вагину (тем самым вазелином, который она=простодушная в больших количествах покупала и раньше, потому что использовала вазелин для чистки кожаной обуви, и еще удивлялась, почему, когда она покупает столько крема, ученик аптекаря краснеет –), а чуть позже она чувствовала сквозь резиновую оболочку презерватива их содрогающиеся оргазмы; знание, которое она в последующие=годы – в результате добровольно наложенной на себя нечеловеческой аскезы&телесной-муштры, наподобие послушания в некоторых религиозных орденах, наделяющего тех из послушниц, коим удается пере-жить, выдержать подобные истязания, несокрушимой крепостью, свойственной поместным юнкерам или: скорее даже не им, а их упряжным кобылам, – это знание Женщина научится использовать против собственной дочери, с той же немилосердностью & нетерпимостью в отношении ее, дочери, чувств, с какой унтера загоняют неженок-рекрутов в грязь огонь & смерть начавшейся бойни); и печеньица всегда будут иметь тот влажно-плесневелый привкус, который – в определенном смысле – есть вкусовое ощущение от застоявшейся сумеречности, от обеих заживо-забытых здесь, посвятивших себя постоянному-самоограничению жизней, бессобытийность которых только по вечерам, благодаря серо-голубому мерцанию старенького черно-белого телевизора, может – нет, не прерваться даже, а только получить дополнительное оправдание; и так – до конца дня = до начала позднего выпуска теленовостей, уже первые трескучие фразы которых будут иметь подкладку из ароматов крема&валерианового-масла, ради скорейшего наступления сна, ради начала той-Ночи….. А она, дочь, – ей к тому времени станет свойственна та равнодушная, бессловесная покорность, которая есть конечный: !окончательный продукт многолетней борьбы против собственных желаний и требований женской плоти….. И только изредка, внутри этого, отгороженного от Снаружи, мира одной 2х-комнатной-квартиры на 5ом этаже, дочь будет против Вы-Мамы (которая несомненно в их силовой игре присвоит себе двойную роль, а именно, матери + мужа) – будет вынуждена учинять против этой Вы-Мамы столь же тихие, сколь коварные бунты (или: скорее тут уместнее говорить не о бунтах даже, а о мелочно=подлых выпадах, какие предпринимают друг-против-друга школьницы предпубертатного возраста), причем бунты эти, не ставя под сомнение ничего существенного в сложившемся status quo, будут заявлять о себе как о возмущении разума и живого духа против этой террористической пародии на семью, против этого представления в духе минестрелей, в котором Мать присвоила себе мужскую властную роль –; И после все каждый раз будет возвращаться в старую=привычную колею, так что дочь опять сможет – или: должна будет – прозябать рядом с матерью в этой атмосфере растянутой на годы стагнации, – ведь и в ее, дочери, глазах все возможные выходы в другую-Жизнь к тому времени станут запретными, бесперспективными, лишенными подлинной привлекательности и омраченными страхом перед переменами…..
