Если не считать короткого момента перед открыванием двери: глянуть в глазок, чтобы убедиться: не Толстяк….., не агрессивный-пьяный и не очевидный-психопат, я этих-посетителей, можно сказать, не вижу. Их появление & исчезновение инсценируется в манере криминальных фильмов пятидесятых годов, где, когда уже в самом конце, перед развязкой, которая всегда проясняет случившееся, будучи апофеозом полиции и: интеллекта, таинственный преступник должен наконец появиться на сцене, в кадре всегда оказываются лишь фрагменты его тела – 1 рука, 1 нога; либо, из-за параноидального освещения, видна только длинная тень на стене, вскоре вновь исчезающая из поля зрения камеры; то есть преступник присутствует, оставаясь невидимым (а сопровождающая эту сцену музыка вдруг замедляется, становится мрачной, тревожной, так что можно не сомневаться: у всех, кто наблюдает это жутковатое зрелище – появление персонажа, в котором теперь нетрудно распознать преступника, – свойственное нам всем инстинктивное влечение к убийству & расчленению властно заявит о себе, и в конце картины заслуженную кару злодея зрители воспримут с восторгом, как празднующие свой триумф диктаторы).
Поначалу эта твоя лишь по видимости ясная роль пролетарского сутенера-на-Востоке & недобровольное, но неизбежно вытекающее из нее слуховое-со-присутствие при всегда одинаковых процедурах, происходящих в соседней комнате, забавляло, даже веселило тебя, напоминая, как ты, еще будучи подростком, в бассейнах и спортивных комплексах заглядывал поверх перегородок в кабинки, где переодевались девочки, – и воодушевленно=испуганно, хотя и не без удовольствия, в этом чуждом тебе пространстве, которое ты видел сверху, в сокращенной перспективе, превращавшей обнаженные тела в светлые бесформенные комки, различал – наконец – эту белокожую плоть, с каждый раз почти одинаковыми темными кустиками между клинообразными, как казалось смотрящему сверху, ляжками –, – правда, ощущение зачарованности от подобного войеризма, как и от прислушивания к шумам, сопровождающим траханье чужих тебе людей, с годами, естественно, выветривается под воздействием сквозняков времени, так что теперь в процессе такого-подслушивания/у/стены ты часто – можно даже сказать, регулярно – засыпал : То же самое, еще прежде, получилось и с твоим отношением к письмам, оставленным или забытым – чужими знакомыми неважно-кем – на столах, в выдвижных ящиках или между книжными страницами; такие письма и сейчас иногда попадаются тебе на глаза, но теперь ты воспринимаешь их так, как если бы они были не представляющей ценности, небрежно брошенной куда попало одеждой – : – У тебя не возникает ни малейшего интереса к этим расфасованным по пакетикам обрезкам словесной тесьмы, к этому чернильнострочному драматизму, отмотанному – в лучших своих образцах – с тех же катушек, что и драматизм театральных пьес: Руди любит Эрну – но тут появляется Пауль – Нет, сегодня, даже если меня будут принуждать, я не стану читать подобной ерунды. И точно так же, хотя я по-прежнему слежу, чтобы никто из посетителей не причинил женщине никакого вреда, я теперь воспринимаю шорохи из Той Комнаты просто как усиливающийся & затихающий уличный-гул; как второстепенные шумы, которые, с крошечными интервалами, размечают цезурами акустические потоки, сводчато изгибающиеся над городом Берлином и образующие гигантский купол грохота&шума…..; иногда оттуда, из Той Комнаты, доносятся даже звуки смачных поцелуев, которые тут же растворяются в пустоте, подобно лопающимся болотным пузырям: потому что время от времени попадается дуралей, который не знает или не желает считаться с тем (может быть, в самом деле забывая, кого он в данный момент обрабатывает), что проститутки никогда не позволяют клиентам целовать их в губы, – и порой я слышу поцелуи таких-дураков –: А женщина энергично откидывает голову, уклоняясь от жадных ртов со слюнявыми губами, & мне слышно, как она быстро&сердито говорит: Только !не в !губы В !губы ты меня !не – И потом возобновляются обычные шорохи, напоминающие тот шум, который производит, поспешно поглощая пищу, какой-нибудь едок возле уличного ларька, стоящий в одиночестве у шаткого столика и запихивающий в себя fastfood с таким отсутствующим видом, будто ему и в голову не приходит, что у кусочков мяса, с которыми соприкасаются его губы&зубы, имеется какой-то вкус – :Ты, видимо, просто уже не можешь допустить, чтобы чье-то поведение тебя оскорбляло, да и сам не чувствуешь неловкости из-за других людей – из-за их поступков, или слов, или мыслей (:именно в такой естественной последовательности); у тебя не возникает ни желание извиниться, ни чувство стыда, ни потребность посмеяться над другими, даже на это ты больше не способен….. Вероятно, ты еще не насмотрелся на человеческое дерьмо – иначе не мог бы не верить в хорошее, присущее тем же людям.
