Ведь именно такими были глаза этой женщины, которые ты в тот вечер, уже в 1-е мгновение вашей встречи, увидел сквозь распахнувшуюся дверь (свет из коридора, упав на темную лестничную площадку, прикинулся манящей светло-желтой тропой), увидел как самое 1-е, обращенное навстречу=тебе – : глаза, словно пойманные в осеннее световое мерцание, в каком-то смысле воплощающие упорство, необходимость оставаться на месте, здесь=в этом доме & в этом городе, а рядом – 12-летняя девочка, дочь, – : необходимость переждать какое-то трудное время, которое даже не кажется ей худшим, чем то, что было прежде, – лучшим, впрочем, тоже не кажется, поскольку она, по всей видимости, уже давно утратила способность воспринимать свое бытие как поездку по туннелю, о котором известно, что он, как любая ночь, рано или поздно будет иметь конец = свет; – ведь взгляд женщины выражает именно это: догадку, что не будет никакого конца сумеркам, никакой настоящей перемены, которую стоило бы ждать, которой можно было бы терпеливо дожидаться; это даже не фатализм жертв-кораблекрушения & флегматиков; скорее – всматривание в череду часов-и-дней-и-лет, воспринимаемых вне каких бы то ни было представлений об упорядоченной последовательности, так что ей остается только смотреть на них, как если бы она глядела из окна поезда на проносящийся мимо, чужой ландшафт: скандируемый в ритме светло-коричневых телеграфных столбов, с внезапно показывающимися неуклюжими домиками, мусорной свалкой, селом – светло-красным, кирпично-ярким посреди освещенной полуденным солнцем зелени; и с долго тянущимися аллеями, отдельными группками деревьев – косматыми лапами черно-зеленых лесов-хищников, которые бросаются за ней вдогонку; и эти пейзажи, окутанные серой кисеей пыли, так же по-осеннему просветлены, недвижны, тихи и открыты, как глаза или как взгляд этой женщины, с ее почти природным упорством, с давно вышедшей из моды решимостью – ничего не предпринимать, а только смотреть, смотреть, оставаясь в этой комнате, где она час-за-часом оказывается во власти воняющих потом, алкоголем & гнилостной-слюной самцов, которые приходят сюда именно для того, чтобы овладеть ею, и которым я должен открывать дверь; самцов, которые чуть позже с хрюканьем, повизгиванием & хрипом выпускают семя в растянутые, пахнущие резиной&тальком кондомы (многие из этих-мужчин сразу же после соития спешат в сортир, попúсать, & наверняка думают, что кондом, который они там бросают, сам собой исчезнет, смытый струей воды, но в действительности он еще какое-то время плавает в унитазе, словно дохлая рыбка, в качестве атрибута здешнего запустения); эти-мужчины затем очень быстро улетучиваются, как удовлетворенное – на данный момент – желание, чтобы потом возвращаться вновь и вновь, в меняющихся, но давно уже неразличимых обличьях, в сопровождении всегда одних-и-тех-же типично мужских испарений – потных рубашек, пиджаков, зловонных носок, от которых резко & зооморфно перехватывает дыхание; к этому примешиваются еще и те особые запахи, давно въевшиеся в поры их одежды & кожи, которые они приволакивают с собой как напоминание о своей профессии: специфические запахи служащих-контор&банков, день-деньской протирающих штаны за письменными столами; или – продавцов & кельнеров с вечно потеющими ногами; или – пролетарских «белых воротничков» всех наций, их напомаженных волос; или – обретающихся на задворках плебеев с обломанными черными ногтями: бедолаг, от которых за версту разит табаком-чесноком&смазочным маслом, либо просто нестираным, слишком-долго-носимым=грязным мужским бельем и которые под своей коростой попеременно потеют & мерзнут, подобно гриппозным больным; Все это в конечном итоге сводится к смешаному аромату сигаретного-пепла пива & жаренной-картошки, который, будучи постоянным атрибутом выдыхаемого воздуха, облачками вырывается изо ртов – & в качестве, так сказать, второй кожи обволакивает нездоровые, разрушенные профессиональной деятельностью «непроветренные» тела, бледные словно рыбье брюхо; тела, которые осторожно-неуклюже – или: самоуверенно & так грубо, как если бы они были брошенными на постель мешками с углем – трепыхаются рядом с этой-женщиной & на-ней, в стандартном получасовом акте соития (со-временем, прислушиваясь/у/стены, я научился различать все его стадии, так же как с 1го взгляда понимал, что и очередной клиент относится ко все тому же 1 типу), – и вторжения которых в нее, эту женщину, с парадоксальностью, присущей природным законам, всегда порождают в ней и все больше&больше усиливают только ту=самую несгибаемую волю к терпению, что побуждает ее оставаться здесь, далеко очень далеко от Себя, покоряясь, с усталостью и неизменной сосредоточенностью, некоему трудно определимому долгу, как его могут ощущать именно женщины, по отношению, скажем, к своему нелюбимому ребенку; – & при этом ею всегда движет только Одна, неотступная Забота: страх перед злодеяниями Толстяка….. который, в чем она непоколебимо уверена, покушается на такую-ее-жизнь, хочет окончательно уничтожить ее и ее ребенка. И она верит в это так же упорно, как если бы была 1им из тех персонажей ветхозаветных – отчасти трогательных, отчасти чудовищных – историй, что верили в неодолимость Фатума & Греха, двух сил, которые под сияющей синевой архаического неба, возникая из скудной каменистой почвы тогдашнего вот-бытия, во-всякое-время & неожиданно хватали этих жалких людишек за ноги, обрушивались на них как семь египетских казней, чтобы, сперва подвергнув их & всех-их-родичей тем вдохновленным ревностью, мелочно-садистским испытаниям, которые никто и никогда не может выдержать, не став душевным & телесным калекой, затем втянуть в водоворот безвозвратной деградации & окончательно погубить…..
