Сцена: жилая комната с гостями. Помещение кажется просторным, заполненным одним блоком оранжевого предзакатного света, &, как из топки, из этого помещения-логова, когда ты открываешь дверь, вырываются огненное мерцание & свечение (мне сейчас чудится, будто даже холодная пыль пропиталась смолистым запахом горящих сосновых поленьев –); & этот световой блок тяжело опирается своими пылающими красками на пол с лежащим на нем ветхим восточным ковром (в непосредственной близости от двери, на полу, – цинковая ванночка без воды, через бортик переброшена грязная рабочая одежда), тогда как проложенная до самого порога ковровая дорожка уже ухватилась за мои подошвы и упорно хочет затянуть меня=колеблющегося в эту комнату; световой блок, между тем, крошится на ее краях&кромках, становясь там двусмысленным мерцанием темноты, и запахи какого-то нагретого клеящего вещества вязким потоком устремляются мне навстречу – под ботинком я чувствую камушек – нагибаюсь за ним – и уже чуть было не схватил – светло мерцающий: зуб, !человеческий резец, там в матовой серости различим пористый выступ корня – : !теперь только я действительно засомневался, стоит ли входить, посылаю вперед, на разведку, зрение & слух – : и пытаюсь найти опору в темных, напоминающих сваи, забитые в этот просачивающийся в комнату оранжевый свет, фигурах гостей: они не шевелятся – замерли вдоль стен как черные куклы (или: как посетители выставки на галереях, перед застигнутыми подступающей ночью картинами, застывшие будто под воздействием колдовских чар или безрадостного ритма собственного, давно пресытившегося чувственного-восприятия, и продолжающие поглощать эти порции искусства..... лишь потому, что стоимость входного билета & нынешняя мода ясно показывают: данное направление головокружительно=высоко значимо); и, точно так же не имея никакого видимого источника, как сумеречно-пламенеющий свет в здесь=Внутри, изо всех сгущений тьмы гундосят & шелестят язвительные шеллаковые голоса – гул-здешней-атмосферы жужжание-слов клочки-разговоров, тянущиеся ко мне, словно щупальца дыма из открытой топки – :и я все еще не решаюсь войти, только смотрю: все предметы мебели здесь=внутри заключены в теневые кубы – искаженные контуры, странные матово-черные геральдические знаки, вписанные в оранжевый свет; все давно изношенное, отжившее, пережившее-свое-время – это даже не столько видно, сколько угадывается по выхоложенно-затхлому запаху пыли – высокий громоздкий комод (его верхнее отделение заканчивается зубчатым резным карнизом, который и сам по себе есть причудливый теневой орнамент), стекла на обеих дверцах мерцают, будто сделаны из цинковой жести (похоже, что на них грубо намалеваны какие-то надписи, с расползающимися буквами, как в словах, второпях малюемых по ночам на стенах) – люстра под потолком, оплетенная паутиной и парящая там вверху наподобие скелета допотопной птицы, – и потом испанская ширма, с изысканной ажурной резьбой по верхнему краю – через него перекинуто, определенно очень давно, тончайшее шелковое белье, с хитроумными корсетными вставками, – вероятно, белье это, если до него дотронуться, тотчас обратится в прах, так что за тонкой, как папиросная бумага, ширмой можно, скорее всего, увидеть не светло мерцающую женскую наготу, а скелет или мумию женщины; и еще: большое павлинье перо (прикрепленное к стене, чуть дальше ширмы) под давлением пыли склоняет долу свои лучистые волокна – как пальмообразные, давно высохшие комнатные растения в горшках свешивают в комнату листья –,– с каждым моим шагом=во-внутрь, в это пространство, под подошвами хрустят пустые-арахисовые-скрорлупки скомканные-бумажки, рассеянные повсюду & наверняка выпавшие из старых книг, цветы, когда-то заложенные&высушенные меж книжными страницами, и незапамятных времен осенние листья (осыпавшиеся с жестких веток, торчащих из похожей на погребальную урну большой напольной вазы возле двери), а также панцыри мертвых насекомых – : пространство никому не нужного, давно исчезнувшего & Здесь неожиданно вновь вынырнувшего на поверхность убогого интерьера : Что если, даже когда время останавливается, все-таки продолжается неудержимый распад; если сама необитаемость создает подходящее для себя пространство, особый порядок потусторонней самоорганизации, дальнейшего самосохранения; некое – ?мыслимо ли такое – хранилище запруженной, не нашедшей применения жизненной силы, столь же опасной, сколь нелепой и достойной сострадания, нечто вроде готового для использования в еще не поставленных драмах запаса той мерцающей тьмы, какую можно увидеть в рудничных шахтах, или в подземных пещерах, или в мемориальных комплексах; что если единственное по-настоящему живое – это, сейчас & всегда, и здесь как повсюду, прах..... И потому в пространстве на 5м этаже казавшегося пустым дома – над этой призрачной сценой – царит, расползается во все стороны сумеречный, напоминающий жар догорающих углей, свет, как если бы темно-красный бархат или меха сами по себе испускали в здешнем отравленном воздухе сияние – – : Укол боли в моем бедре, дающий о себе знать и где-то позади глаз : острый угол какого-то предмета мебели, тахты или кровати; быстро выброшенная вперед, в поисках опоры, рука погружается в расшитое золотом покрывало – :из-за этого женщина, сидящая в полутьме на постели, внезапно теряет равновесие (ее лицо, видимо, участвующее в немом диалоге, обращено к другому, окутанному тьмой персонажу; 1 ногу она опустила на пол, пятка второй ноги опирается о край кровати, так что колено почти касается подбородка, – и короткое темное платье высоко задралось, и матово-белым треугольником светятся трусики ; но кажется, что под ними скрывается не женский половой орган, а Ничто, как у бесполых бакелитовых манекенов, потому что уж слишком гладко облегает белый клочок материи промежность) – тело женщины, нарушив свою изящную позу, бездвижно&неловко опрокидывается на покрывало, 1 прядь ее гладких волос (жестких, как конская грива) задевает мою руку, но тонкие пальцы при падении не выпускают миниатюрный бокал с коктейлем, он не падает, более того, вопреки всем законам физики розовая жидкость не выплескивается наружу, и поверхность напитка не меняет горизонтального положения относительно стеклянного ободка (верхний слой содержимого бокала пялится на меня словно серый, лишенный зрачка глаз, припорошенный бархатистой пылью) – ; голова женщины и верхняя часть ее туловища перемещаются из тьмы в более светлую область оранжевого мерцания, и, подобно занавеске из светло-коричневых шнуров, волосы женщины, когда она заваливается набок, падают ей на лицо – она не шевелится (как и незнакомец – мужчина в темноте у стены, высокий и плотный, с которым она, как мне показалось, еще минуту назад вела молчаливый диалог); женское тело по-прежнему бездвижно лежит на боку, одна рука сжимает бокал, пальцы другой изящно раздвинуты, нога же, прежде подтянутая к подбородку, теперь застыло&деревянно дыбится в воздухе, своим нелепым и вместе с тем жутким положением как бы пародируя одну из поз полового соития – (и напоминая о лошади, которую ты видел много лет назад – мертвую, на меже в поле: между задними ногами – огромные, словно вывернутые наружу, половые губы; брюхо гротескно раздуто (и кожа белесо-коричневая, похожая на оболочку воздушного шара, уже готового лопнуть); лошадиная пасть раззявлена, зубы в ней, как грязные острия ножей; гигантские глаза животного, мухи, уже кружащие сверху, потому что их привлекает этот лишенный блеска жирно-матовый глянец; & крестьяне, которые, чертыхаясь, суетятся вокруг, пытаясь сдвинуть, столкнуть тушу в только что вырытую для нее слишком мелкую яму, но 1 передняя нога, словно корабельная мачта или рука утопающего, задралась &, вопреки всем усилиям, призрачной узловатой веткой торчит наружу, так что в конце концов один из крестьян отпиливает эту лошадиную ногу – и потом швыряет ее далеко в волнующееся-под-ветром светло-зеленое пшеничное поле – и та долго летит, кружась как хрупкий поломанный пропеллер, в дрожащем летнем мареве –) – И белосвечно падает женская рука на шитое золотом покрывало, пальцы все так же изящно раздвинуты, будто бережно держат сосуд из мерцающего темного воздуха, И под тонкими как шнуры прядями вырисовываются контуры щек – скулы – виски, – бакелитовыми на ощупь кажутся и надбровные дуги – крылья носа – И губы, застывшие в неизменной улыбке –:но и глаза и рот едва обозначены, как если бы на лицо была натянута маска из бессчетных слоев блестящей синтетической пленки, да и внутри, похоже, все залито жидкой смолой, так что ни в одну из пор этих всепокрывающих = всеохватных слоев не проникает воздух и от них не исходят ни запах, ни тепло женственности. А потому фигура эта приводит на память 1ну из тех женщин, которых во множестве можно встретить на вернисажах: в просторных музейных залах или в картинных галереях они всегда принимают столь же изящные позы, но кажутся гипсовыми статуями, облаченными в современные платья, и играют чисто декоративную роль, как те фальшивые фрукты, что иногда использутся для сервировки стола: выглядят такие фрукты красиво, но никто к ним не прикасается.
