И погружение, как погружается тонущий корабль, в чернильно-синий час начинающегося вечера. Дождь все еще кидался светлыми струями на стекло 1ственного окна в бараке, раскалывая вид снаружи и превращая его в водянисто подрагивающий образ – потемневшие от влаги штабеля досок, странно торчащие вверх, как выброшенный на берег парусник из давно прошедших времен, они, казалось, тоже погружались в стремительно обрушивающиеся на них воды, тогда как ветер, налетая шквалами, рвал на себя & властно тряс закрытую дверь; через отверстие в правом нижнем углу проволочного заграждения, как через пробоину в корпусе корабля, все дождевые потоки, бывшие снаружи, казалось, непрерывно устремлялись во двор, к нам, моему отцу и мне, во-внутрь этого маленького барака, и как ручьи, становящиеся все шире, сливались воедино. В кисловато-затхлый воздух-здесь=внутри просачивались из-за многочасового дождя холодная сырость и запах мокрой известковой почвы.– Мой отец=нервно и все чаще взглядывал на свои часы, циферблат которых при меркнущем освещении было все трудней разглядеть. –Ждать бессмысленно, сказал он наконец, кажется, дождь зарядил надолго; нам же пора домой. Он шагнул к двери, чуть-чуть приоткрыл ее: –Но в такой ливень и при такой холодрыге и сам не заметишь, как сыграешь в ящик. Он помолчал, подумал. –Я, пожалуй, схожу в поселок, там есть телефон, & вызову такси. Ты оставайся здесь и жди меня, прибавил он, увидев, что я уже направился к двери вслед за ним. –Путь туда неблизкий, ты не сможешь идти так быстро, как я, & только бестолку промокнешь. Это не займет много времени, сказал он еще. – Не бойся и оставайся здесь, в воскресный вечер тут никто не объявится. Он уже распахнул дверь и стоял на пороге, вместе со струями дождя в барак ворвался ледяной ветер; подняв воротник пальто, он наклонился и выбежал, под водопадом дождевых струй, в чернильно-синий холодный вечер, 1 порыв ветра с треском захлопнул за ним дверь барака. Отец словно нырнул в поток – сквозь залитое водой оконное стекло, наискось заштрихованное дождем, я видел, как он, опираясь на ладони&колени, протиснулся через дыру в решетчатой калитке и сразу же, подхваченный штормовым ветром, исчез в вечерних сумерках. Я тогда не мог знать, что в эти мгновения вижу своего отца….. в последний раз.
В тесном помещении, заполненном кисловатой влажной дымкой (которая, подобно рабочей одежде, что висела на крючке у двери, не исчезала и казалась брошенной здесь оболочкой исчезнувших взрослых людей), я=один, спрятавшийся в этом подобии пещеры, над которой шумел дождь, странным образом не испытывал никакого страха, а только голод, жажду. Жестянка для завтраков, когда я ее взвесил на руке, оказалось тяжелой; оттуда шел глинисто-сыроватый запах, и в ней обнаружились уже подсохшие бутерброды с колбасой – я вынимал их один за другим из зеленой жестянки и ел, откусывая большие куски. Бутылку с лимонадом я встряхнул, так что светло-желтые волоконца внутри нее стали кружиться как хлопья в тех полусферических игрушках, что изображают заснеженные ландшафты, – и постепенно осели на дно. Из бутылки, когда я снял пробку с зажимами, извергнулись, шипя и пенясь, остатки желтого напитка; во рту у меня сладковатый апельсиновый привкус смешался с горькой & острой, впитавшей в себя вкус салями хлебной кашицей, я ел & пил, пока ничего больше не осталось. Снаружи – только шорохи безлюдного ландшафта; но мне мерещилось уже некоторое время, что за шумом дождя я различаю еще и другой, глубокий, непрестанный гул, нечто вроде шорохов одиночества, ощущение укрытости, усталости и тепла….. исходило от них.– Еще дожевывая последний кусок, я встал из-за стола, сдвинул вместе несколько грубых деревянных стульев, снял с крючка у двери рабочую одежду и положил ее на стулья, соорудив постель, а пропахшую кисловатым потом куртку натянул себе до самого подбородка, как одеяло. Именно так хотел я дожидаться здесь, пока отец….. появится вновь, вернется.
