А того, кто с 1й минуты подкатывался ко мне с разговорами о моем правовом положении, об атмосфере на нашем предприятии & о моральных качествах шефа в центральном офисе (как он выражался), я сам упорно избегал. Это был человек, по возрасту, несомненно, наиболее близкий ко мне, долговязый-тощий-неловкий, штаны он всегда – демонстративно, можно сказать, – носил слишком короткие, его руки и ноги застывали в самых нелепых положениях, от чего создавалось впечатление, будто он всем своим существом отвергает любой род активной деятельности; когда он шел, ступая медленно и тяжело, словно прокладывал себе путь по болоту, он казался хотя и зримым, но неясным укором для каждого; постоянным упреком за что-то, что не поддается определению, вечной женственной=обиженностью. Но самым удивительным в этом человеке был его череп. По величине & форме он походил на продолговатый арбуз-цепеллин, который узкой стороной направлен вперед; лицо – на нем выделялись маленькие, напоминающие прорезные петли и, как казалось, лишенные век глаза, а также узкогубый рот – и затылок, будучи узкими сторонами, определяли форму головы, а от шейного позвонка и далее вверх и вниз, ко лбу, росли плотным слоем короткие=курчавые волосы, коротко подстриженные и выглядевшие как наклеенный синтетический коврик. Глядя на него, я всегда вспоминал бакелитовых Мэки – популярные в пятидесятые годы игрушки, изображавшие ежа. Когда ты видишь – у человека – такой лишенный лба череп-арбуз, невольно задаешься вопросом, а где тут, собственно, вообще место для человеческого мозга – и то, что все-таки помещается в его голове, не есть ли это часть не только его мозга, но мозга вообще, мозга-любого-человека, который всегда вмещает в себя, помимо прочего, неуживчивость, склочность, склонность к жалобам&протестам; но только парню, о котором идет речь, от-природы была дана исключительно эта часть мозга.– Когда он говорил, это по большей части были угрюмые обвинительные тирады, исполненные мелочного упрямства&зависти, вперемешку с проникнутым сочувствием к себе, завидным знанием собственного правового положения. И постоянно в свое нытьё он вплетал стереотипные фразы: Когда я еще состоял на общественной службе, или: На общественной службе такие вещи невозможны – Вы должны просто знать свои права & уметь ими пользоваться. На общественной службе – Там мы все-как-1 показывали своим боссам что почем Можете мне поверить – :немногие козыри, которые он, однако, при каждом удобном случае выкладывал на стол, так часто, что никто, дабы не тормозить его поучающих экскурсов о нашем правовом положении, даже не задавал ему вопрос, а почему же тогда он оставил свою замечательную общественную службу, или: уж не сбежал ли он оттуда & почему. – Обычно ему позволяли болтать языком до тех пор, пока он, раздраженный глупостью&невежеством коллег, не умолкал сам. А между тем, мы всегда со смущением ощущали, что он не разбирается по-настоящему ни в наших правах, ни вообще в обстоятельствах нашей жизни – дурацкое, гложущее ощущение, которое оставляло на языке привкус ржавых железных опилок & иногда даже выхолащивало мои сны, после чего я сам просыпался в дурном & мелочно-сварливом расположении духа.– Непохоже, чтобы Арбузоголовый был когда-то профсоюзным работником, ему нехватало знаний о подлинной материальной нужде, да и предпринимателем я его как-то не представлял – из-за отсутствия у него гибкости мышления & умения радоваться игре с собственными деньгами, со случаем; он хотел быть в курсе всех новостей и потому выпячивал, выставлял напоказ свою натуру – вечно сочащуюся ядом в тени чужих распоряжений&приказов, враждующую с судьбой, которую он воспринимал как незаслуженную и которую ему, когда-то занимавшему лучшее положение, навязали как ему казалось, силой. (Его отец, с которым он, по слухам, враждовал, был будто бы мелким предпринимателем, владельцем 1 из тех компьютерных фирм с 3 или 4 сотрудниками, которые, в духе того времени, занимались тем, что на короткий срок, прибегая к инфляции, впрыскивали в какую-нибудь отрасль новую жизнь, но сами исчезали так же быстро, как появлялись.)
