Но подлинной причиной внезапных вспышек ярости была сама эта работа из-под палки, во всей ее временной протяженности: часы-и-часы в грязи, зависимость от дурных-настроений&прихотей начальства, низменность которых может быть превзойдена только настроениями&прихотями своих же «коллег»; мелочные=злобные властные игры, всегда одни и те же, и потому «срывы» тоже бывали всегда одинаковыми: Либо человек, забаррикадировавшись в своей комнате, никого не пускал внутрь и отказывался выходить, во внезапных припадках ярости крушил мебель – либо он ломал рабочие инструменты, поджигал грузовик – либо напивался до чертиков, врывался в канцелярию к шефу & грозился избить его или: убить. Еще ни разу, правда, ни один шеф не получил хотя бы 1 царапину, потому что подобные инциденты, если они происходили среди своих, так или иначе улаживались кулаками коллег; когда же возникала угроза, что набьют морду шефу, всегда вызывали полицию. И новичок – как несколько месяцев назад я сам – появлялся на месте очередного исчезнувшего смутьяна, о котором никто с тех пор ничего не слыхал. Потому что те, что «переливались через край» (как я вскоре понял), – они-то как раз еще отчасти оставались людьми, еще сохраняли в=себе витальные импульсы, направленные против равнодушного унижения человека, против дурной бесконечности….. И никто из них не вернулся бы добровольно в Иностранный легион…..
Поначалу, наверное, Арбузоголовому все сочувствовали и старались продемонстрировать ему свою солидарность: ведь притязал он только на положение работяги, 1 среди многих других работяг, целыми днями вкалывающих в грязи. Говорил он об этом сперва как бы в шутку, насмешливо, позднее – презрительно и угрюмо, самоотчужденно. Но вскоре у людей возникало другое ощущение: им казалось, они играют в карты с шулером – чрезвычайно наглым&подлым, хитрым, но до смешного опустившимся. Он постоянно вмешивался в жизнь других, на голубом глазу заявляя о своем намерении Сделать что-то для тебя, потому что ведь невозможно, чтобы все продолжалось так же и дальше – :он, следовательно, был из таких, у кого !никогда нельзя одалживаться.– 1нажды, когда он выдал очередную докучную тираду, один из трех пожилых рабочих, всегда молчавший, открыл-таки рот (старик был из Северной Германии) и сказал, кивнув в сторону непрошенного защитника его прав: –Кадынибуд кажный палушит шожашлужил, тэмм усе и жакончица. (длинная пауза) –Тады и канцы шканцами шадуца. – После чего опять погрузился в пепельно-серое молчание. Но угроза старика и предугаданный им ход событий – в этой удушливой атмосфере, которая состояла из ярости презрения-к-себе ненависти и которая, подобно вызывающей зуд известковой пыли, воздействовала на каждого, – ни на кого впечатления не произвели.
А я вдыхал кисловато-холодный запах пота, который эти парни, когда переодевались в бараке, с самоуверенным бесстыдством распространяли вокруг себя & который исходил в основном от их одежды, рабочей и «гражданской», – и удивлялся, почему они, ничуть не стесняясь, навязывают свой запах другому человеку, более того, без всякого смущения могут рыгнуть в лицо собеседнику или, находясь в компании, пустить газы – !?Может, такого-рода посягновения на меня в действительности были предложением&требованием вступить в ИХ круг, попыткой заставить меня ощутить свою принадлежность к НИМ, а также напоминанием, что мне и !не-остается-ничего-другого, кроме как неотменно и, так сказать, на-всегда стать одним из НИХ (так они, после вечеринки в пивной или дискотеки, уводили своих girls: одна рука крепко, как капкан, обхватывает молодую женщину за плечи или шею, и не поймешь, то ли это телячьи нежности, то ли полицейское задержание –); дружеские жесты, групповые объятия – всего этого я, со своей стороны, с завидным упорством и (вероятно, ощутимой & заметной для них) брезгливостью избегал. Могу себе представить, по !какому валютному курсу они меня оценивали.
