Кочевники. Что он узнал от племени Самиры? Они не боролись с пустыней, они двигались вместе с ней. Не пытались остаться на одном месте, не цеплялись за исчерпавшие себя источники. Они искали временные убежища, уважали то, что находили, и шли дальше, когда приходило время. В их жизни не было постоянства, но было продолжение.
Дети Свободы. А что Мансур и его люди? Они пытались жить по-новому, отвергнув богов и традиции. Но во имя чего? Абстрактной рациональности, которая на деле оказалась всего лишь новой формой слепой веры. Мансур говорил о свободе, но мыслил, как жрец, видя только свою истину и отбрасывая всё остальное. В итоге его рационализм привёл лишь к бездумному потреблению — источник был истощён так быстро, что не успел восстановиться. Кто знает сколько источник они исчерпали после этого.
Оазис Ан-Наджм. Единственное устойчивое поселение в пустыне существовало не благодаря технологии, а благодаря природному источнику. Они не создавали воду из ничего — они нашли место, где вода уже была, и построили свою жизнь вокруг этого дара. Не очень умело, кстати, много можно было сделать лучше. Но когда вода есть, она есть.
А что Абудаба? Странный старик, говорящий с черепом, который выживал здесь, в разрушенном храме, с крошечным родником, и казался более счастливым, чем любой из жрецов в богатом храме Аль-Мадира. Он не боялся пустоты. Он принял её как часть жизни.
На каменном полу рядом с Назиром лежал небольшой осколок — возможно, часть древнего кристалла, возможно, просто случайный камень. Он взял его в руки, повертел.
Кусочек кристалла? Или просто камень? Имело ли это значение?
— Я сделал всё, что мог, — сказал Назир в пустоту. — Я починил компас. Я спас людей. Я шёл и шёл. Почему этого мало?
Камушек лежал на ладони точно так же, как когда-то финиковый шарик мог лежать в ладони отца. На мгновение Назир сжал пальцы в кулак, словно пытаясь удержать прошлое, удержать надежду.
А потом медленно разжал.
Осколок выскользнул, упал, звякнул о каменный пол. Как капля воды, разбившаяся о камень. Как надежда, разбившаяся о реальность. Ладонь была пуста.
«Ты был прав, отец. Сколько ни кричи — там просто ничего нет».
Город не спасти. Кристалл не оживёт. Чуда не будет.
И что-то надломилось внутри. Его детство, его дом, его прошлое — всё это исчезнет, как родник Абудабы когда-нибудь исчезнет в песке. Ни расчеты, ни инструменты, ни молитвы этого не изменят.
Назир опустился на колени, ощущая странное онемение. Не боль, не отчаяние — пустоту. Звенящую, бесконечную пустоту, как в треснувшем сосуде, из которого вытекла вся вода. Впервые в жизни у него не было ни плана, ни идеи, ни даже решимости идти вперёд. Только гулкая, звенящая тишина внутри.
Он не знал, сколько времени прошло. Минуты или часы — здесь, в этой каменной чаше тишины, время текло иначе. Как песок в песочных часах, как вода из трещины в скале — по капле, медленно, равнодушно. Солнечный луч из пролома в куполе скользил по полу, рисуя дорожку света среди пыли.
Сквозь трещину в своде в зал залетела маленькая птица. Она покружила под куполом, чирикнула что-то деловитое, и вылетела обратно, так быстро, словно ошиблась адресом. Эхо её голоса ещё долго звенело под сводами.
Назир сидел неподвижно, словно и сам превратился в камень — в одну из колонн храма, простоявшую тысячи лет. Мысли ушли, оставив лишь тихое дыхание и биение сердца.
Как родник Абудабы — тоненькая струйка жизни среди мёртвых песков. Как шёпот Самиры у костра — тихий голос в бесконечной ночи. Как руки отца — пустые, но полные любви.
Потом, так же беспричинно, как пришла пустота, пришло и движение. Назир медленно поднялся на ноги. Его взгляд упал на старую надпись, выцарапанную на стене рядом с проломом: «Кто ищет — тот идёт. Кто понял — возвращается».
И тогда он увидел — в отверстии между камнями, в проломе стены храма — пейзаж. Не пустыню, а горы вдалеке.
Ветер дул на вершинами, облака двигались, меняя освещение склонов.
Внезапная, пронзительная ясность сменила пустоту. Как после грозы, когда мир кажется омытым и обновлённым, его мысли обрели кристальную чёткость.
Назир подошёл ближе к пролому, глядя на далёкие вершины.
Он протянул руку к свету, льющемуся через пролом. Пустая ладонь, открытая миру.
Назир в последний раз оглядел пустой зал. Комната Откровений оправдала своё название, хотя никто не произнёс ни слова.
Возможно, так и было задумано.
Когда Назир вышел из храма, солнце уже поднялось высоко. Его лучи бесстрастно освещали руины, камни, песок — весь этот древний, надтреснутый мир.
Самира сидела на камне у родника, умывала лицо. Капли воды блестели на её коже, как маленькие кристаллы. Она заметила его приближение, обернувшись, и внимательно вгляделась в его лицо.
— Ты долго был там, — сказала она просто.
Назир кивнул. Слова казались лишними, словно грубая ткань на заживающей ране.
— Вставай, — сказал он наконец. — Нам пора идти.
В его голосе не было ни торжества открытия, ни горечи разочарования. Только спокойствие — глубокое, как колодец, и ясное, как родниковая вода.