Хотя между купеческим классом встречались лица, наживавшие большие денежные капиталы и, кроме того, приобретавшие крупную поземельную собственность, однако в XIV и XV веках, очевидно, грани между сословиями и права происхождения уже настолько определились, что купец, как бы он ни был богат, по-видимому не получал боярского звания; по крайней мере источники не указывают нам таких примеров. Да и получить его было не от кого: народное вече не раздавало боярства, а княжеская власть была для того в Новгороде слишком слаба. С другой стороны, не все бояре могли играть видную роль в таком городе; для того требовались прежде всего богатство, а потом уже даровитость и энергия. Поэтому здесь произошло обычное явление, которое история раскрывает нам в древнем Риме и средневековой Венеции: мало-помалу влияние на дела и места высших сановников сосредоточилось в руках важнейших фамилий. Так, насколько это видно из летописей, сан тысяцкого и в особенности посадника постоянно вращался в кругу известных боярских семей, число которых едва ли превышало два-три десятка. Следовательно это была уже явная олигархия. Должности посадника и тысяцкого в свою очередь способствовали накоплению значительных богатств в руках этой олигархии. Такие должности были очень доходны: в пользу их шли многочисленные судебные пошлины; на содержание их назначены были разные поборы с крестьян некоторых волостей или погостов; кроме того, эти власти имели возможность вымогать большие денежные суммы с торговых людей, в том числе и с иноземцев.
В предыдущей книге мы уже указывали, что только взаимное соперничество таких фамилий и частые их раздоры за посадничество, при неопределенности его срока, давали возможность остальным сословиям в свою очередь сдерживать дальнейшее усиление боярства, сохранять равновесие между знатью и простыми гражданами, и даже по временам предоставляли полный простор бурным проявлениям народной воли. Поэтому в обычной, так сказать будничной, жизни Великого Новгорода незаметно, чтобы богатая знать резко выделялась из народа какими-либо особыми привычками, особой роскошью и вообще образом жизни. По летописям, она заявляет о себе преимущественно постройкой храмов и основанием фамильных монастырей.
В древних Греческих и Средневековых итальянских республиках мы нередко видим, что из борьбы демократии с аристократией возникает тирания, т. е. какой-либо смелый вождь народной партии захватывает в свои руки верховную власть. Подобного явления не встречается в Великом Новгороде во все долгое существование его народоправления. Во-первых, при всем развитии своей самобытности, Новгород никогда не был вполне независим и никогда не выходил из состава Русских земель, управляемых княжеским родом Владимира Великого (и отчасти родом Гедимина) и всегда имел у себя или князя, или его наместника. Во-вторых, само взаимное соперничество знатнейших фамилий, ревниво следивших друг за другом, и легкость, с которой возбуждалась вражда партий и свергались посадники, не допускали никакой возможности к исключительному возвышению и утверждению во власти одного какого-либо лица или одной боярской фамилии. Наконец и полное отсутствие готовой военной силы, на которую могло бы опереться какое-либо личное честолюбие, окончательно устраняло всякое проявление туземного монархического начала в подобном народоправлении. Постоянная военная сила в самом Новгороде существовала в виде небольшой дружины при князе или его наместнике, дружины, приходившей с ним из другой области; а туземная земская рать набиралась только на время нужды. Начальство над этой ратью хотя принадлежало прежде всего посаднику и тысяцкому, однако народное вече рано присвоило себе право назначать воевод по своему усмотрению.
