Соблазны Снежной королевы полностью

– Ну, детский сад – штаны на лямках! Взрослая женщина!

– Ой, Слава, ну, все!

– Отличный аргумент – «ой, все»! – передразнил он, въезжая в подземный гараж. – Я, кстати, узнал, что камеру на площадке сегодня проверять приходили. Правда, не нашли, как вы понимаете. И столкнулся я с юношей бледным прямо в процессе поиска аппаратуры – выхожу из лифта, а он шарится. Кто, спрашиваю, такой, а он мне – «Мосэнерго»! Ну, я его за шиворот потрепал. Юноша рассказал, что попросил его один дядя штучку из стены вывернуть и ему принести. Взял я этого товарища бледного и пошел с ним в скверик на Бахрушина. Сидели-сидели на лавке, но так никого и не дождались. Думаю, увидел заказчик, что он не один, и не подошел. – Слава помог мне выйти из машины и, закрыв ее, сунул ключи в карман. – Пришлось юношу отпустить.

– Мне кажется, это уже не так важно, – сказала я, направляясь к лифту.

– Думаете, это Невельсон?

– Тут и думать нечего. Больше просто некому.

– Ну, если сегодня-завтра его закроют, будет хорошо.

– Будет – если он поедет труп вывозить. А если нет?

– Ага – дождется, пока завоняет! – фыркнул Слава. – Поедет, ему деваться некуда.

В кухне на столе лежала сегодняшняя почта, вынутая из ящика домработницей. Я машинально перебрала газеты, и из их стопки на пол спланировал почтовый конверт. Я смотрела на него и боялась поднять, хотя всего пару дней назад ждала этого письма. Но сейчас мне казалось самым страшным открыть его и прочитать то, что я ожидала. Я опустилась на табурет, продолжая тупо пялить глаза на белый прямоугольник, лежащий на полу. Вошедший Слава удивленно посмотрел на меня:

– Все нормально? Вы почему не раздеваетесь?

– Да, сейчас, – пробормотала я, начиная выдергивать руки из рукавов плаща.

Слава, уже привыкший к моим странностям, помог снять плащ и унес его в прихожую. Я все-таки сделала усилие и подняла письмо. Оно действительно оказалось от Кирилла. Вскрыв конверт, я увидела три тетрадных листка, исписанных острым почерком Мельникова.

«Я знаю, что ты не хочешь больше никаких упоминаний обо мне, Варенька. И поверь, я не обижаюсь на тебя за это. Мне стыдно за собственное поведение тогда, в СИЗО, за те слова, что я сказал тебе. Я много ошибок совершил в жизни, и главная из них – я упустил тебя. Упустил и испортил тебе жизнь. Наверное, сейчас я расплачиваюсь в большей степени за это, а вовсе не за то, чем мы занимались с твоим дядей. Я втянул тебя в историю, использовал, шантажировал, подвергал опасности. Говорить о любви на этом фоне глупо и бессовестно. Но, Варенька, ты ведь знаешь – то, что было между нами, невозможно сыграть. Я люблю тебя – и с этим ничего невозможно поделать».

Прочитав это, я усмехнулась невесело – слова любви от человека, с чьей подачи у меня больше года сердце уходило в пятки от каждого шороха за спиной, выглядели, в самом деле, каким-то дешевым фарсом. Такое впечатление, что Кирилл, отбывая наказание, уподобился тем «заочникам», которые пишут сотни писем разным женщинам в надежде на возможную связь.