Правда, под конец мистер Уорингтон разразился громким хохотом. Произошло это в тот миг, когда бедняга капеллан, в достаточной мере обсудив булочки, яичницу, чай, последние сплетни, театральные интриги и все прочее, извлек из кармана бумагу и жалобным тоном произнес:
– Вот список долгов, составленный по приказанию вашей чести. Двести сорок три фунта – все, что я кому-нибудь должен, слава всевышнему! То есть… гм-гм… все, что мне было бы затруднительно заплатить самому… и мне незачем говорить моему дражайшему покровителю, что я буду чтить его, как моего спасителя и благодетеля!
Вот тут-то Гарри, взяв бумагу и бросив на капеллана довольно-таки хмурый взгляд, и рассмеялся, но только отнюдь не веселым смехом. За этим взрывом хохота последовали гневные проклятия, и злосчастный капеллан почувствовал, что бумага его была представлена в неподходящую минуту.
– Черт побери, почему вы не принесли эту бумажку в понедельник? спросил Гарри.
«Черт меня подери, почему я не принес ее в понедельник?» – отозвалась робкая душа преподобного Сэмпсона.
– Такая уж моя звезда, моя злополучная звезда. Вам не шла карта, мистер Уорингтон?
– Да, черт побери. И в понедельник и вчера мне дьявольски не везло. Не пугайтесь, капеллан, денег в сундуках еще хватит. Но мне надо отправиться за ними в Сити.
– Как, сэр, продавать бумаги? – спрашивает его преподобие, чей голос, несмотря на его старания, выражает не тревогу, а облегчение.
– Продавать, сэр? Вот именно. Я вчера вечером занял у Макрета сотню фишками и должен к обеду с ним расплатиться. Но я тем не менее все для вас сделаю, можете не опасаться, милый мой мистер Сэмпсон. Приходите завтра к завтраку, и мы попробуем спасти ваше преподобие от филистимлян.
Однако, хотя Гарри смеялся и старался сделать вид, будто все это пустяки, едва капеллан ушел, он склонил голову на грудь и принялся мешать уголь в камине, отрывисто бормоча не слишком изысканные слова, которые свидетельствовали о смятении его духа, хотя и не приносили ему облегчения.
От этого занятия его отвлек приход друга, чье появление в любой другой день и даже в этот, когда он мучился угрызениями совести, было мистеру Уорингтону очень приятно. Это был не кто иной, как полковник Ламберт в военном мундире и в плаще – он приехал в столицу на заре, побывал на утреннем приеме у его высочества, а оттуда направился к своему юному другу на Бонд-стрит.
Гарри показалось было, что полковник поздоровался с ним довольно холодно, но, занятый своими мыслями, он тут же перестал об этом думать. Как поживает миссис Ламберт и барышни? И как себя чувствует мисс Этти, которая хворала, когда он осенью заезжал в Окхерст? Прекрасно? Мистер Уорингтон искренне рад это слышать. Они скоро приедут в Лондон погостить у их друга лорда Ротема? Мистер Гарри в восторге это слышать… Но надо признаться, лицо его при этих новостях не выразило особенного удовольствия.
– А вы, значит, живете у Уайта, водитесь с вельможами, каждый день пируете, представляетесь ко двору и строите куры на раутах леди Ярмут и на всех вечерах в фешенебельной части города? – спрашивает полковник.
– Дорогой полковник, я веду себя, как все другие люди! – отвечает Гарри с некоторой надменностью.
– Другие люди богаче иных людей, милый мой мальчик.
– Сударь! – восклицает мистер Уорингтон. – Прошу вас верить, что у меня нет долга, который я не мог бы уплатить немедленно.
– Я не позволил бы себе говорить о ваших делах, – замечает полковник, если бы вы сами не рассказали мне о них. Я наслушался всяческих историй про Счастливчика. Не далее как нынче утром на приеме у его высочества шли разговоры о том, как вы богаты, и я не стал никого разубеждать… – ., Л.
– Полковник Ламберт! Я не могу помешать людям сплетничать обо мне! восклицает Гарри, все больше теряя терпение.
– …и о ваших колоссальных выигрышах. Тысячу восемьсот фунтов за один вечер, две тысячи за другой, а всего не то шесть, не то восемь тысяч. О, поверьте, на приеме были и завсегдатаи Уайта, а господа военные умеют бросать кости не хуже вас, штатских!
– Лучше бы они занимались своими делами, – говорит Гарри, сердито глядя на своего старого друга.
– И я вместе с ними, не так ли? Вы это хотели сказать, судя по вашему взгляду. Нет, мой милый, это мое дело, и вы должны позволить отцу Тео, отцу Этти и старому другу отца Гарри Уорингтона объяснить, почему это мое дело. С этими словами полковник вытащил из кармана сверток. – Послушайте, Гарри. Эти побрякушки, которые вы в порыве самых лучших чувств послали тем, кто вас любит и готов отрубить свои маленькие ручки, лишь бы избавить вас от ненужных страданий, эти побрякушки не по карману молодому человеку с двумя-тремя стами фунтов годового дохода. Купить такие вещи мог бы вельможа или богатый банкир из Сити для… ну, скажем, для своих дочерей.
– Сэр, вы сами сказали, что чувства у меня были самые лучшие, – говорит Гарри, заливаясь жгучим румянцем.
