Но такая смелость встречалась редко и была недолгой. Ибо по мере того, как время, деньги и энергичная деятельность укрепили тиранические государства, писатели, почувствовавшие опасность или привлеченные наградами, продали неправедным властям свой ум и свое перо, стали помогать им лгать и строить козни, научили людей забывать свои права и, состязаясь в угодничестве, превратили с тех пор искусство писать в искусство наполнять однообразные страницы хитроумной и тем самым еще более постыдной лестью. Низким торгашеским духом святая словесность была унижена, а человеческий род — предан. С тех пор благородные умы — если только те недостойные века порождали кого-нибудь, кого счастливая природа одарила более сильной душой и более здравым суждением, стали презирать литературу, ибо они читали лишь произведения тех жалких времен и пренебрегали изучением древней словесности, которая так и не смогла научить добродетели тех, кто похвалялся ее знанием. Но затем, переходя от одних замыслов, обязанностей, удовольствий к другим и устав от бурной и пустой жизни, не зная, как насытить душу, жадную до знаний и истинных почестей, они вновь обратились к словесности, отделили ее от писателей, расширили круг чтения; и, придя после размышлений к выводу, что, поскольку тирания изнашивается сама по себе, то могут сложиться обстоятельства, когда одна только словесность будет способна исправить зло, от которого она страдала и которое распространяла, — они время от времени стали браться за перо, чтобы ускорить, насколько это было в их силах, ее воскресение. Что до меня, то, выйдя из детского возраста и раскрыв глаза, я увидел, что деньги и интриги — почти единственное средство достичь всего; с тех пор я решил, не задумываясь о том, позволяют ли мне это обстоятельства, жить всегда вдали от всяких дел, в кругу друзей, в уединении и в самой полной независимости[575]. Пораженный видом раболепствующей литературы и рода человеческого, не помышляющего о том, чтобы поднять голову, я часто предавался развлечениям и заблуждениям пылкой и страстной юности. Но, всегда охваченный любовью к поэзии, к литературе, к знаниям; часто опечаленный и разочарованный своей судьбой или самим собой, всегда поддержанный друзьями, я обрел по крайней мере внутреннюю уверенность, что мои стихи и проза, оцененные или нет, будут поставлены в ряд тех немногих сочинений, которых не коснулась никакая низость. Поэтому даже в пылу молодости и страстей, даже в ту пору, когда суровая необходимость положила конец моей независимости[576], постоянно обдумывая мои любимые идеи и дома, и во время путешествий, и на прогулках по улицам, всегда питая, быть может, безумную надежду увидеть воскресшими добрые установления, пытаясь найти в истории и в природе вещей причины и проявления совершенства и упадка литературы, я подумал, что было бы неплохо составить из моих размышлений на эту тему, созревавших на протяжении многих лет, простую и убедительную книгу.
