Мое радостное удивление можно сравнить с моей почтительной благодарностью. Уже давно внимательно следя за всем, что совершается на земле ради победы разума и улучшения человеческого рода, я не остался равнодушен и к тому, что происходит в Польше, и мне хорошо известны характер Вашего Величества и ценность подобной поддержки для честного человека. Поэтому должен признаться, что надпись на медали не может не внушать мне чувства некоторой гордости, ибо она напоминает мне, что только чистота выраженных мною принципов и страстное желание быть полезным доставили мне эту честь и побудили Вас отыскать в толпе неизвестного Вам человека, чтобы почтить его столь лестными знаками Вашего одобрения. Вы, Ваше Величество, приветствовали пожелания и разделили озабоченность человека, для которого не может быть счастья до тех пор, пока он не увидит Францию спокойной и мудрой; который вздохнет с облегчением, как только все люди познают всю полноту своих прав и обязанностей; которому причиняет боль отстаивание каждой группкой своей правды, защита законнейших прав нечестными, насильственными средствами и который хотел бы, наконец, чтобы утверждение своей правоты проходило благоразумно.
Если опубликованное мною с такими намерениями сочинение, каким бы оно ни было, переживет породившие его обстоятельства (а не исключена возможность, что память об оказанном Вашим Величеством предпочтении поспособствует ему в этом), тогда то обстоятельство, что подобный труд снискал благосклонное внимание коронованной особы, явится одной из ярких черт, характеризующих наш век, нашу эпоху. Но эта деталь, конечно, будет едва заметна в картине жизни человека-государя, вся жизнь коего, одушевленная единым стремлением, станет чередой усилий, ведущих людей, его сограждан, к здоровым общественным установлениям и возвышающих их до состояния свободы; который, намереваясь заложить или укрепить у себя на родине основы справедливой и сильной конституции, потратит на это столько же стараний, сил, энергии, сколько до сих пор их тратили короли на притеснение человеческого рода и увековечивание его рабства и позора. В одном из мифов рассказывается нечто подобное о Тесее[580]; а если бы историки древности добавили к его имени имена еще одного-двух царей, приписывая и им эту божественную мысль даровать людям счастье, дав им свободу, и добровольно ограничив свою власть точными пределами закона и общественного благополучия, зрелище всего, что происходило на протяжении веков в нашей Европе, заставило бы нас отнести труды этих историков в раздел легенд. Но такая недоверчивость уже не позволительна для тех, кто в наши дни обращает свои взоры к Польше.
Я бы плохо отблагодарил за делающую мне честь благосклонность Вашего Величества, если бы стал здесь досаждать Вам похвалами — те, кои таковые заслуживают, не любят, когда им их говорят в лицо. Полагаю, впрочем, что государи, способные задумать и осуществить столь прекрасные дела, наслаждаются в душе удовлетворением, намного превосходящим похвалы. Кроме этой внутренней убежденности что еще может порадовать Вас, если не полный успех Ваших гуманных и благотворных идей, если не сладостное удовольствие услышать в один прекрасный день признание всех поляков, что их счастье — дело Ваших рук? И, конечно, Вашей заслуженной наградой было бы и то, если бы Ваш благородный пример на Ваших глазах принес плоды в других странах и если бы ему стали подражать все государи. Да будет этот последний успех Вам столь же обеспечен, как и благословение современников и потомков!
Прошу, Ваше Величество, благосклонно принять выражение моего почтения и моей признательности, и самые горячие пожелания Вашего благополучия, которое Вы неразрывно связали с благополучием Вашего замечательного народа.
Париж, 18 октября 1790 г.
Национальное собрание еще не успело почтить память Вольтера[584], как уже на следующий день ему было сообщено о вашем письме. Оно, конечно вызвало живой интерес у всех тех, кому дорога конституция и кто знает об истоках революции, которой мы конституцией обязаны. Хотя все граждане стараются не прерывать работу Собрания, когда им нечего от него требовать, и Собранию, и всем гражданам было ясно, что для вас можно сделать исключение; что оно может уделить несколько минут вашему обращению; ваше благородство и достоинство не оставляли сомнений в том, что вы обладаете этим особым правом и умеете им пользоваться.
Вольтер, Монтескье, Руссо, Мабли[585] ушли из жизни до того, как произросли семена, посеянные ими в умах. Вы же, вместе с ними прокладывавший пути свободы, — вы живы; следуя примеру тех изобретательных сообществ[586], в которых старцы, пережившие своих собратьев, наследуют все их имущество, мы охотно отдавали вам обильную дань признательности и почестей, которую можем отдать только праху остальных великих людей.
