3. А ведь ничто в нас природа не ограничила так, как язык, поместив перед ним стражею зубы, дабы, если уму, натянувшему «блестящие вожжи», он не подчинится и не уступит, кровавыми укусами победили мы его несдержанность. Не сокровищницы и не кладовые незапертые величайшей бедою назвал Еврипид,1023 а уста. Те же, кто, полагая незапертые двери и незавязанные кошельки бесполезными для владельцев, собственные уста держат незамкнутыми и незакрывающимися, изливая речи, словно через устье Понта, считают, по-видимому, слово ничтожнейшим из достояний. Потому-то и веры они не имеют, коей жаждет всякое слово: ведь подлинная цель его — снискать доверие слушающих; болтунам же, и правду говорящим, не верят. Подобно тому как пшеничное зерно, заключенное в сосуд, в размере приобретает, а в качестве теряет, так и речь в устах болтливого человека из-за лжи становится пространнее, но доверие губит.
4. Пожалуй, всякий умеренный и скромный человек избегает напиваться: ведь если гнев, по мнению некоторых, тождествен безумию, то опьянение от безумия совсем близко. Вернее, оно тоже есть безумие, меньшее по длительности, но добровольное и тем худшее, ибо люди прилежат ему по собственной охоте. А ведь опьянение ни за что так не ругают, как за бесконечную и несдержанную болтовню.
Хотя что, казалось бы, страшного в смехе, песне и пляске? Ничего непристойного в них нет. Но вот —
это уже и страшно, и опасно.
И разве некогда поэт не разрешил вопроса, над коим бились мудрецы, определив разницу между состоянием хмельным и пьяным? Первому присуща расслабленность, второму — неумеренная болтливость. Ибо что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, гласит пословица. Потому, когда на одном пиру некий болтун обвинил в глупости молчаливого Бианта, тот воскликнул: «Да разве глупец смог бы молчать за чашей вина?» А в Афинах один человек, собираясь угощать царских послов, решил, согласно их желанию, пригласить к себе и философов; поскольку на пиру все гости в общей беседе друг другу рассказывали о себе и лишь Зенон хранил безмолвие, благожелательные и общительные чужеземцы, подняв за его здоровье чашу, спросили у него: «А о тебе, Зенон, что рассказать царю?» — «Ничего, — отвечал он, — кроме того, что есть в Афинах старик, умеющий молчать во время попойки». Глубина и значительность присущи трезвости и молчанию, опьянение же болтливо: оно и безумно, и безрассудно, а оттого и многословно. Философы, определяя опьянение, называют его пустословием во хмелю, не порицая, таким образом, питье, если сопутствует ему молчание; но вот глупые речи превращают захмелевшего в пьяного. Однако пьяный только лишь за чашей несет вздор, а болтун языком мелет всегда и везде: на площади, в театре, на прогулке, среди дня и глубокой ночью. Выхаживая больного, он тяжелее недуга, попутчик в плавании — противнее морской болезни, восхваляя — хуже бранящего. С нечестными людьми, но немногословными приятнее беседовать, чем с добрыми, но болтливыми. У Софокла Нестор, пытаясь словами унять раздраженного Аякса, правильно говорит, так, как велит нравственный закон:
А с болтуном не так дело обстоит, ибо неуместные речи изгоняют и губят все хорошее, что есть в его поступке.
5. Однажды Лисий1026 передал какому-то человеку, имевшему тяжбу, написанную для него речь, тот, прочтя ее несколько раз, пришел к Лисию унылый и сказал, что при первом знакомстве речь показалась ему превосходной, а после второго и третьего чтения — вялой и никчемной, на что Лисий, засмеявшись, спросил: «А разве не один раз собираешься ты говорить ее перед судьями?» И обрати внимание на красоту и убедительность Лисиевых речей, ибо он
А из всего сказанного о Гомере наиболее верно то, что он единственный угодил переменчивым человеческим вкусам, всегда новый и всем на радость неувядаемый; однако ведь и он, сказавший:
боится и избегает грозящей любому повествованию чрезмерности, когда ведет слушателя от рассказа к рассказу и смягчает избыток новизною. А вот болтуны терзают уши повторением одного и того же, будто снова марают старые рукописи.
