6. Итак, прежде всего хотели бы мы напомнить болтунам, что хотя вино придумано ради даруемого им удовольствия и веселья, но люди, которые принуждают других пить неумеренно и много, лишь толкают их к безобразному бесчинству, так те, кто дар речи, сладостный и людей сплачивающий, используют неблагоразумно и плохо — делают его для общения негодным и для людей ненавистным, докучая тем, кому желали угодить; от тех, кого думали поразить, получая насмешки; а тех, кому стремились понравиться, раздражая. И как нелюбезен тот, кто кулаками гонит прочь желающих с ним беседовать, так Музам и искусствам чужд тот, кто речами своими других мучит и утомляет.
7. Из прочих пороков и болезней одни опасны, другие отвратительны, третьи смешны, в болтливости же все это соединилось. Над болтунами потешаются, когда рассказывают они общеизвестное, болтунов ненавидят как вестников дурного, они подвергаются опасности за то, что не сохраняют тайн. Когда Анахарсис, обедая у Солона, заснул, все увидели, что левой рукою прикрыл он срамное место, правою же — уста, ибо полагал, что более крепкая узда требуется языку, и полагал справедливо. Нелегко, пожалуй, насчитать столько людей, погубленных необузданной похотью, сколько городов и государств, обращенных в прах разглашенной тайной. У Суллы, осадившего Афины,1029 не было времени задержаться там надолго, ибо «иная забота теснила»:1030 Митридат захватил как раз Азию, а в Риме вновь властвовали марианцы. Но афинские старики как-то разболтались в цирюльне, что вот, дескать, Гептахалк1031 не охраняется и как бы, мол, с той стороны не захватили город, а лазутчики, услышав это, донесли Сулле. Тот немедля стянул свои силы и ночью ввел войско в город,1032 едва не сровняв его с землей и наполнив убийствами и трупами, так что Керамик1033 купался в крови. А обрушился Сулла на афинян больше за слова, нежели за дела: они злословили о нем и о Метелле и, поднимаясь на стены, распевали:
Болтая еще многое в том же роде, за слова — «легковеснейшую вещь», как выразился Платон,1034 подверглись они тяжелейшему наказанию. И столице римлян несдержанность одного человека помешала достичь свободы и свергнуть Нерона. Оставалась всего единственная ночь, по прошествии коей тиран должен был погибнуть, все уже было готово; но будущий тираноубийца, отправившись в театр и увидав там у входа одного из кандальников, которого собирались вести к Нерону и оплакивавшего свою участь, приблизился к этому человеку и прошептал: «Моли, чтоб только этот день прошел, а завтра поблагодаришь меня». А тот, схватив скрытый смысл его речи и считая, по-видимому, что
вернейший путь к спасению предпочел благороднейшему. Он открыл Нерону слова говорившего, того немедля схватили, и под пытками, плетьми и огнем он по необходимости отрицал то, что прежде открыл без всякой необходимости.
8. Философ Зенон, дабы против его воли тело, измученное пытками, не выдало какой-нибудь тайны, откусив язык, выплюнул его в лицо тирану.1036 И прекрасную награду за молчание получила Львица: она была подругой Гармодия и Аристогитона,1037 и на нее, как на женщину, возлагали надежды заговорщики: ибо и сама славила Вакха с прекрасным кубком любви, и была посвящена в его таинства. А когда после неудачной попытки заговорщики были убиты, то и Львицу допрашивали и принуждали назвать тех, кто сумел скрыться; она же все перенесла, никого не выдав, и тем доказала, что мужи, любившие такую женщину, и тут не уронили своего достоинства. Афиняне, сделав бронзовую львицу без языка, поместили ее у входа на акрополь, смелостью животного явив стойкость женщины, а отсутствием языка — сдержанность ее и умение сохранить тайну. Ни одно произнесенное слово не принесло столько пользы, сколько множество несказанных. Ведь то, о чем умолчано, всегда можно сказать, а о чем сказано — не умолчишь, ибо оно уже разнеслось и распространилось. Поэтому я считаю, что говорить учимся мы у людей, молчать — у богов, ибо в обрядах и таинствах привыкаем мы к молчанию. И сладкоречивого Одиссея создал поэт воздержанным на язык, и сына его, и супругу, и няню. Ты ведь слышишь, как она говорит:
А сам Одиссей, сидя подле Пенелопы,
До того тело его отличалось всяческой умеренностью, а разуму все готово было повиноваться, что он глазам приказал не плакать, языку — не издавать ни звука, сердцу — не трепетать и не яриться,
