ибо воля его разума простиралась вплоть до непроизвольных движений, покоряя ему и подчиняя даже дыхание и кровь. Таково же и большинство Одиссеевых товарищей: схваченные и разбиваемые о землю Полифемом, они не назвали Одиссея, не сказали, что он уже заготовил и обжег оружие против Полифемова глаза, а предпочли быть съедены живьем, нежели выболтать что-нибудь тайное, и явили тем самым избыток верности и стойкости. Поэтому, когда египетский царь прислал Питтаку жертвенное животное с просьбою отрезать лучший и худший кусок, тот поступил правильно, вырезав и отослав обратно язык, орудие добра и орудие многих зол.
9. Ино у Еврипида, рассказывая о себе откровенно, говорит, что умеет
А те, кто получает благородное и подлинно царское воспитание, сперва учатся молчать, а затем легко говорить. Например, Антигон, тот, что был царем, на вопрос сына, когда же они выступят, ответил: «Боишься, что ты один не услышишь трубы?» Неужели же не доверил он тайного слова тому, кому собирался оставить царство? Нет, он учил сына вести себя в таких обстоятельствах сдержанно и осторожно. А когда в походе о чем-то подобном спросили старика Метелла, он сказал: «Если бы я подозревал, что эта тайна известна моей тунике, то я бросил бы ее в огонь, как только снял с себя!» Услышав о наступлении Кратера, Евмен никому из друзей об этом не сказал, а солгал, что подходит Неоптолем, потому что второго воины презирали, а первого и чтили за добродетель, и восхищались его славой. Никто не знал об обмане, и, завязав сражение, они победили, убили неузнанного Кратера, а узнали лишь мертвого.1042 Так молчание выиграло битву, скрыв имя грозного противника, и друзья больше восхищались Евменом за скрытность, чем упрекали за нее. А если бы кто и упрекнул, так ведь лучше упрек в спасительном недоверии, нежели обвинение в пагубной доверчивости.
10. И кто не попустит себе, разболтав что-нибудь во вред тому, кто сам не помолчал? Плохо, если другой услышал слово, кое должно было оставаться в тайне: ведь, выпуская из уст своих и передавая другому не подлежащее разглашению, полагаешься ты на чужую верность, собственную свою губя? И если другой окажется подобным тебе, то гибель ее тебе по заслугам, погубишь ты тайну; если лучше тебя, вопреки вероятию, спасешь ее, попав на человека более верного, нежели ты сам. Пусть у меня есть друг. А ему друг — кто-то еще, кому он верит, как я ему, а тот, в свою очередь, кому-то еще, и вот — слова множатся и разлетаются, попав на уста людей несдержанных. Так единица за собственные пределы не выходит, а так единицей и остается, о чем говорит и ее название, двойка же кладет начало бесконечному разнообразию, тотчас покидая собственные пределы и по причине своей двоичности обращаясь во множество. Точно так же слово, доколе известно одному человеку, действительно останется тайным, а перейдя ко второму, становится достоянием молвы. «Слово крылато»,1043 — сказал поэт; нелегкое дело снова схватить выпущенную из рук птицу, невозможно и слово, слетевшее с языка, поймать и удержать, ибо летит оно,
от одного к другому. Стремительный бег корабля, подхваченного ветрами, обуздывают и удерживают канатами и якорями. А для слова, вырвавшегося из уст словно из гавани, ни остановки не существует, ни якоря; мчась с шумом и звоном, оно ввергает сказавшего в великую и страшную опасность.
